In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

Reviewed by:
  • Москва, четвертый Рим: сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931–1941) by Катерина Кларк
  • Константин Митрошенков (bio)
Катерина Кларк. Москва, четвертый Рим: сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931–1941). Москва: Новое литературное обозрение, 2018. 520 c. Указатель. ISBN: 9785-4448-0757-6.

Книга профессора Йельского университета Катерины Кларк "Moscow, the Fourth Rome: Stalinism, Cosmopolitanism, and the Evolution of Soviet Culture, 1931–1941" была впервые опубликована в 2011 г., семь лет спустя вышел ее русский перевод. Среди других ее работ, переведенных на русский язык, отметим "Советский роман: история как ритуал" (2002) и "Петербург, горнило культурной революции" (2017), а также ряд статей, вошедших в сборник "Соцреалистический канон" (2000) и коллективную монографию "История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи" (2011). Монография "Москва, четвертый Рим" во многом основана на предыдущих исследованиях, но задача, которую ставит перед собой автор, никак не сводится к простой компиляции.

"Я собираюсь рассказать о культуре 1930-х годов, не останавливаясь на теме репрессий или титанической борьбы между политическим режимом и диссидентами. … Мне хотелось бы поместить ее (культуру 1930-х) в более широкий контекст и показать, как на протяжении всех этих лет страна развивалась в качестве самостоятельной 'цивилизации', но при этом взаимодействуя с внешним миром", – читаем мы во введении (С. 12). Кларк обращается к проблеме трансформации советской культуры в предвоенное десятилетие и ставит перед собой задачу пересмотреть традиционное представление о 1930-х как о времени нарастающей централизации, подавления инакомыслия и усиления националистических тенденций.

В фокусе исследования оказывается интернациональное измерение советской культурной политики и его взаимосвязь с процессами внутри страны. Кларк предлагает нарратив о "четвертом Риме" – утопическом проекте партийных руководителей и интеллектуалов по превращению столицы СССР в центр мировой культуры. Залогом гегемонии Москвы должна была стать "великая апроприация" – усвоение и переработка (при условии идеологической фильтрации) классического наследия и достижений современной западной культуры (С. 15). Выполнить эту задачу предстояло тем, кого Кларк называет "космополитическими патриотами" [End Page 278] – интеллектуалам-посредникам, которые действовали по линии Коминтерна и связанных с ним организаций, привлекая под советские знамена иностранных деятелей культуры. По мысли Кларк, эти "эмиссары Москвы" были своеобразными двуликими Янусами: глубоко вовлеченные в мировой культурный процесс, часто и подолгу бывавшие за границей, они тем не менее верили в передовую роль СССР.

Эта роль ставила героев книги, среди которых "главными" исследовательница называет Сергея Эйзенштейна, Сергея Третьякова, Михаила Кольцова и Илью Эренбурга, в крайне двусмысленное положение. Стремясь продемонстрировать преимущества советской культурной модели, они неизбежно заимствовали у тех, кого им предстояло "обратить в свою веру". Показателен в этом отношении визит Сергея Третьякова в Германию и Австрию в 1930–1931 гг., о котором Кларк пишет в первой главе. Формально его целью была пропаганда результатов советской культурной революции и индустриализации, и в этом Третьяков добился больших успехов – его выступления собирали значительную аудиторию, среди в которой было множество местных интеллектуалов. Но это взаимодействие не было односторонним. В поездке Третьяков активно общался с представителями немецкой творческий интеллигенции – в их числе были Эрвин Пиксатор, Бертольд Брехт и Ганс Эйслер – чьи проекты он впоследствии лоббировал перед советским руководством (C. 72-74).

Проблема идентичности интеллектуалов, заключенная в самом парадоксальном словосочетании "космополитические патриоты", становится одной из центральных тем книги. Кларк неслучайно уделяет большое внимание Вальтеру Беньямину и Георгу Лукачу – тем, кому в 1930-е неоднократно приходилось порывать с привычной средой и искать себя на новом месте. Исследовательница приходит к выводу о том, что "утонченные советские интеллектуалы … в чем-то подобны своим современникам из антифашистской диаспоры: они тоже были носителями множества идентичностей" (С. 231). Кларк предлагает отказаться от таких однозначных определений, как "пропагандист" или "советский агент". Она уверена: тот факт, что международные проекты советских писателей, режиссеров и журналистов санкционировались Политбюро ЦК, а иногда и самим Сталиным, не отменяет личной заинтересованности участников, умело лавировавших между собственными замыслами и указаниями руководства. [End Page 279]

Важным отличием книги является отказ от традиционного противопоставления авангардной утопии 1920-х утилитарному искусству соцреализма.1 Кларк отмечает, что, с одной стороны, многие активные участники культурной революции (тот же Третьяков) адаптировались к изменившейся обстановке и продолжали с переменным успехом отстаивать свои идеи. С другой стороны, сами проекты 1930-х – в первую очередь попытки объединить западноевропейских интеллектуалов-антифашистов в единый альянс под руководством Москвы – носили подчас даже более амбициозный характер, чем замыслы предыдущего "иконоборческого" десятилетия.

Галин Тиханов – коллега и соавтор Кларк – размышляя в одной из статей об актуальном положении дел в литературной теории, отметил, что в конце XX века стали активно развиваться новые практики прочтения текстов, не ограничивавшиеся одной лишь литературой. В результате, по мнению Тиханова, литературная теория перестала существовать в качестве самостоятельной дисциплины из-за стремления "взять на себя самоубийственную роль общей теории культуры".2 Тиханов намекает на семиотическую школу и культурную антропологию, но, как представляется, карьера Кларк также прекрасно иллюстрирует его тезис. Она начинала с работ по истории советской литературы 1920–1930-х годов,3 но впоследствии обратилась к изучению культуры этого периода в целом,4 в значительной степени опираясь на приемы, разработанные в рамках литературоведения.

В "Москва, четвертый Рим" Кларк рассматривает эпоху через синхронный анализ различных ее текстов: романов, журнальных статей, дневников, фильмов, пьес и архитектурных объектов. Она превращает их в единое полотно, где каждый элемент комментирует и дополняет другой. Здесь исследовательница близка подходу нового историзма, который Александр Эткинд определил как написание истории "людей и текстов в отношении друг к другу".5 [End Page 280] Например, роль советских интеллектуалов в Гражданской войне в Испании Кларк рассматривает через "наложение" друг на друга двух текстов, созданных участниками тех событий: романа Эрнеста Хемингуэя "По ком звонит колокол" и "Испанского дневника" Михаила Кольцова (выведенного в романе Хемингуэя под именем Каркова) (С. 371-372). Буквально прочитывая заложенные в текстах метафоры, она стремится разрушить перегородку, отделяющую их от "жизни". Кларк утверждает, что, хотя Кольцов и находился в Испании по правительственному заданию, его фигуру, как и других "космополитических патриотов", нельзя сводить к функциям или идеологическим клише. Интертекстуальность позволяет ей увидеть в Кольцове носителя множества идентичностей, постоянно находящегося в состоянии самоопределения: "Неординарный раскованный интеллектуал, собутыльник Хемингуэя, он был в то же время апологетом Советов, 'человеком Сталина' и агентом Коминтерна" (C. 385).

Иногда такой подход приводит Кларк к довольно неоднозначным выводам. Так, пьесу Брехта "Высшая мера", рассказывающую историю коммуниста, добровольно согласившегося на собственное убийство в интересах общего дела, она, ссылаясь на драматурга Мартина Эсслина, связывает с показательными процессами в Москве и называет ее "более сталинистской, чем собственно сталинскую литературу" (С. 81). Кроме того, она утверждает, что "Высшая мера", в которой важную роль играет мотив надевания и срывания масок, "предвосхищает (курсив мой. – К. М.) литературу социалистического реализма, где положительные герои тоже напоминают маски, лишенные внутренней субъективности" (С. 88). Кларк довольно эффектно вписывает этот сюжет в собственное повествование, но мало что проясняет в мотивах самого Брехта, закончившего пьесу еще в 1930 г.

Здесь мы сталкиваемся с главным слабым местом подхода Кларк, предполагающего акцент на символическом и декларируемом. На протяжении всей книги не покидает ощущение, что Кларк, пишущая историю "четвертого Рима" – проекта, в самом названии которого заложена метафора невозможности, – больше интересуется потенциальным, нежели наличным. В этом отношении примечательно, что понятийный [End Page 281] аппарат книги – "четвертый Рим", "космополитические патриоты", "великая апроприация" и т.д. – не использовался в рассматриваемую эпоху, отражая проекции на нее автора (C. 11). Конечно, историк оперирует категориями анализа, отличающимися от "категорий практики" объекта исследования, но Кларк нигде не проводит это фундаментальное эпистемологическое разграничение. Это нестрогое обращение с языком становится одной из причин того, что желаемое нередко выдается за действительное, а некоторые тезисы исследовательницы буквально повисают в воздухе. Так, во введении она замечает: "…вполне возможно (курсив мой. – К. М.), что Сталин, а также многие советские чиновники и интеллектуалы … стремились построить высочайшую цивилизацию, сделать свою страну первой среди равных в культурном союзе стран того мира, который они воспринимали как свой, – континентальной Европы" (С. 19). Фактически, Кларк с самого начала признает, что исходит в своей работе из полностью спекулятивной презумпции, правомерность которой невозможно верифицировать документально.

В начале книги Кларк заявляет о своем стремлении дистанцироваться от темы репрессий, но чем ближе к финалу книги, тем чаще на первый план начинает выходить "вытесненная" автором тема террора. В конце 1938 г. был арестован и впоследствии расстрелян Кольцов, а за ним и его жена-немка Мария Остен – прежняя "королевская чета в мире советской интеллектуальной жизни" (C. 214). За год до этого был репрессирован Третьяков, обвиненный в сотрудничестве с японской разведкой. Уже после войны, в 1948 г., от сердечного приступа умирает Эйзенштейн, чью смерть, как подчеркивает Кларк, часто связывают с потрясениями "ждановского" периода советской культуры, прошедшего под лозунгом борьбы с космополитизмом (C. 485). Эпоха смелых визионерских проектов заканчивалась трагично. Из всех главных героев "Четвертого Рима" пережить 1953 год суждено было только Илье Эренбургу, впоследствии давшему название периоду "оттепели".

Кларк предлагает новую перспективу для изучения советской культуры 1930-х. Ей удается высветить утопические и космополитические аспекты советского общества предвоенного периода, часто ускользающие от внимания исследователей, и во многих случаях убедительно показать, что за нарративом о "тоталитарной" сталинской культуре скрывается борьба мнений и тенденций, переплетение судеб крупнейших [End Page 282] интеллектуалов своего времени. Но одновременно работа Кларк демонстрирует ограничения избранного подхода. В книге, говоря словами Франклина Анкерсмита, "пределы текста становятся пределами исторического мира".6 Как результат, ревизионистский проект Кларк пробуксовывает прежде всего из-за того, что тексты, на которые она опирается, оказываются слишком податливым материалом, легко вписывающимся в заготовленную интерпретационную рамку (в данном случае – рамку транснационального культурного сообщества во главе с Москвой) и позволяющим исследователю увидеть то, что он хочет видеть.

Константин Митрошенков

Константин МИТРОШЕНКОВ, студент магистратуры, факультет гуманитарных наук, Национальный исследовательский университет "Высшая школа экономики", Москва, Россия. konstantinmitroshenkov@yandex.ru

Footnotes

1. Ханс Гюнтер. Соцреализм и утопическое мышление // Соцреалистический канон. Москва, 2000. С. 41-48.

2. Галин Тиханов. Почему современная теория литературы возникла в Центральной и Восточной Европе? // Новое литературное обозрение. 2002. № 1. С. 75-88.

3. Ewa См.: Katerina Clark. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago, 1981; Katerina Clark, Michael Holquist. Mikhail Bakhtin. Cambridge, 1984.

4. Помимо рецензируемой книги см. также: Катерина Кларк. Петербург, горнило культурной революции. Москва, 2017.

5. Александр Эткинд. Новый историзм, русская версия // Новое литературное обозрение. 2001. № 1. C. 7-40.

6. Франклин Анкерсмит. История и тропология: взлет и падение метафоры. Москва, 2003. С. 268.

...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 278-283
Launched on MUSE
2020-09-12
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.