In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

Reviewed by:
  • "На миру красна": инструментализация смерти в Советской России. Москва: by Светлана Малышева
  • Анастасия Папушина (bio)
Светлана Малышева. "На миру красна": инструментализация смерти в Советской России. Москва: Новый хронограф, 2019. 464 с., ил. Источники и литература. Именной указатель. ISBN: 978-5-94881-439-1.

Монография казанского историка Светланы Малышевой о советской смерти — заметное явление для российских death studies. Вышедшая годом раньше книга Сергея Мохова "Рождение и смерть похоронной индустрии" (Москва: Common place, 2018) описывала похоронное дело от Средневековья до современности, обращаясь к советскому / российскому опыту лишь наряду с примерами других стран и эпох. Работа Малышевой посвящена одному столетию и одной стране. Автор ставит задачу описать историю советской смерти в ХХ веке во всей ее полноте – ведь "большинство работ отечественных и зарубежных исследователей … рассматривают все же отдельные аспекты этой истории" (С. 15).

Светлана Малышева занимается темой советской смерти уже несколько лет. Ее статьи на русском, английском и немецком языках, посвященные различным аспектам "культуры смерти", появлялись в печати по меньшей мере [End Page 231] с 2015 года.1 Читатели, следившие за публикациями, могут узнать некоторые из них в разделах рецензируемой книги – например, "Братские могилы и вражеские могильники" и "Красный Танатос".

В фокусе внимания исследовательницы находится инструментализация смерти и складывание "советской культуры смерти, в конечном счете во многом сформировавшей советскую культуру в целом" (С. 16). Ее амбициозный исследовательский проект направлен на изучение и усилий власти по внедрению новых практик и норм, и повседневное бытование этих норм, и механизмы памятования и забвения, и меняющиеся ценностные установки в обществе. Рассмотрев истоки советской "культуры смерти", ее использование властями в политических целях и воплощение новых принципов на практике на протяжении семидесяти с лишним лет, Светлана Малышева заключает, что "все большая приватность мортальных практик", пришедшая к концу столетия на смену "публичной" смерти, насаждаемой большевиками, сигнализировала о возвращении на сцену традиционной культуры смерти, пережившей, впитавшей и переработавшей советские новации (C. 420).

Гибридный характер постсоветских погребальных ритуалов не вызывает сомнений; три тематических главы монографии призваны проиллюстрировать процесс, приведший к этому состоянию, и его важнейшие поворотные моменты. В первой главе, "Танатологичность советской культуры", автор стремится показать, что все "советское столетие" было пронизано "танатологическими интенциями", истоки которых исследовательница видит как в катастрофическом опыте войн и революций, так и [End Page 232] в особенностях культуры первой четверти XX века – от распространения новейших научных открытий до "субкультуры российского радикализма". Вторая глава, "Ars moriendi и погребение по-советски", рассматривает изменения в отношении к смерти и особенности советских похоронных практик – от пышных церемоний при похоронах вождей до ритуалов погребения простых советских граждан. Последний раздел, "Пространства смерти и сотворение новой социальности", посвящен главным образом крематориям и кладбищам: управлению и хозяйствованию на них, их символизму и их роли в конструировании советских идентичностей.

С точки зрения содержания, структура книги была бы более доступной для читательского восприятия, если бы не принципиальный отказ автора от "строго хронологического рассмотрения" советской культуры смерти (С. 19). Полностью отойти от временных привязок в историческом труде оказывается невозможным, и исследовательница вынуждена в каждой главе снова проходить весь путь от начала двадцатых до конца восьмидесятых годов, каждый раз указывая на новые "поворотные моменты", значимые для трансформации культуры смерти. В результате вместо многогранной картины различных аспектов темы читатель получает впечатление скученности фактов и многократных повторов.

Всестороннее описание советской смерти, к которому стремится Светлана Малышева, требует привлечения самых разнообразных источников – документов официального происхождения, материалов прессы, дневников и воспоминаний, фольклорных текстов, визуальных материалов. Исследовательница проделала большую работу, чтобы собрать под одной обложкой такие разнородные тексты, как, например, листовки времен Первой мировой, популяризаторские брошюры о пользе кремации середины 1920-х и регламенты по устройству кладбищ послевоенной поры. Тем не менее, нельзя не отметить некоторый перекос: основой работы являются все же официальные документы, произведенные различными советскими инстанциями, а из источников личного происхождения чаще всего цитируются записные книжки Лидии Гинзбург. Учитывая заявленный интерес исследовательницы к трансформации представлений о смерти в обществе и огромное количество опубликованных мемуаров и дневников советской эпохи, можно было бы пожелать включения в работу более широкого круга личных документов. [End Page 233]

Источники много и подробно цитируются, что делает книгу весьма полезной для исследователя, не имеющего другой возможности ознакомиться с приведенными материалами. Но трактовка их во многом остается уделом самого читателя: ряд цитат не комментируется или комментируется очень лаконично. Зачастую создается впечатление, что исследовательница не использует источники для поиска ответов на свои вопросы, а, увлекшись, следует за ними. Особенно яркий пример такого следования – это подробнейший пересказ "Инструкции о порядке похорон и содержании кладбищ в РСФСР" 1979 года, с которым читатель сталкивается в третьей главе. На протяжении четырех страниц историк подробно описывает организацию похоронного обслуживания, работу похоронных бюро, порядок проведения ритуала, роли агентов, распорядителей, организаторов, принципы устройства и содержания кладбищ и даже перечень декоративных растений, рекомендованных для украшения похорон, – только чтобы заключить, что "инструкция 1979 г. стала последним крупным, важным и очень подробным документом … излагавшим официальный взгляд советских органов на погребальное дело" (С. 314). Дальнейших комментариев о значении этого документа Малышева не дает, и читателю остается только недоумевать, с какой же целью приводятся эти подробности и какие выводы следует из них сделать.

Встречается и обратная ситуация: некоторые выводы, сделанные в монографии, вернее было бы назвать декларациями, поскольку они не подкреплены источниками и даже не проиллюстрированы конкретными примерами. Скажем, в финале первой главы очень сжато, всего на двух-трех страницах, описывается культура смерти во второй половине советского двадцатого века. По словам Малышевой, в это время (то есть "в послевоенные десятилетия и до конца советской эпохи"), "некросимволизм советской культуры, ее прагматика и пафос … практически исчерпали свои функции", "героико-танатологический пафос … практически не работал, он формализовался, отлившись в дискурсивные штампы, не игравшие более никакой мобилизационной функции" (С. 115). Сжатие тридцати с лишним лет истории до нескольких абзацев кажется поспешным, особенно на фоне гораздо более подробного рассмотрения данных, относящихся к первой трети столетия, в начале главы. Более того, этим общим высказыванием глава и заканчивается, и читатель так и не узнает, что привело историка к такому заключению. [End Page 234]

Присутствующую в работе рассогласованность между источниками и выводами, как кажется, можно объяснить тем, что автор исходит из некоторых предзаданных мнений и оценок. Они влияют не только на тон книги, но, подчас, и на беспристрастность анализа. Главным из таких априорных посылов книги является тезис о равнодушном отношении к мертвым со стороны советской власти (с момента ее становления и до конца), если их нельзя было использовать в политических целях. Уже во введении Светлана Малышева с горечью отмечает "забвение людей и могил, безвестность, фигуры умолчания, разоренные и заброшенные кладбища, несовершенные процедуры регистрации, а подчас – равнодушие государства, общества, людей по отношению к могилам и местам захоронений" (С. 19) как свойства советской и российской культуры смерти. В дальнейшем исследовательница сосредотачивается на примерах, подтверждающих эту оценку, и делает выводы, исходя из них.

Например, как следует из первой главы, прискорбное равнодушие к мертвым во многом было вызвано трагическим опытом Первой мировой войны. Малышева подробно описывает цинизм и равнодушие к павшим, царившие на фронте и доходившие до ко щунства, и справедливо отмечает, что на передовой нормы, относящиеся к смерти, расшатывались, погребальные ритуалы упрощались, а насильственная смерть становилась "фронтовой обыденностью" (С. 49). Далее следует вывод о том, что "минимизация и секуляризация похоронных обрядов и традиций, практиковавшаяся на линии фронта мировой войны, в сопровождавшиеся массовыми смертями годы революции и гражданской войны была, фактически, абсолютизирована и распространена на территорию всей России" (С. 86).

Безусловно, травматичный опыт пребывания на фронте не мог не сказаться на отношении людей к жизни и к смерти. Но действительно ли эти новые, "расшатанные" нормы без изменений переносились на мирную жизнь? Тезис о том, что зависимость была прямой и линейной, требует серьезного обоснования. Ситуация войны и революции была заведомо катастрофичной и исключительной, и фронтовой цинизм по отношению к павшим в значительной степени являлся защитной психологической реакцией солдат и офицеров на ужасы, с которыми они каждый день сталкивались. Сложно поверить, что, вернувшись домой, вчерашние бойцы сознательно стремились воспроизвести нарушенные, "ненормальные" [End Page 235] фронтовые нормы в обычной жизни. Примеры из тыловой жизни, приводимые Малышевой в одной из последующих глав ("Скорбные ритуалы в тылу"), показывают, что презрение и равнодушие к смерти было далеко не всеобщим. Как фольклорные, так и литературные тексты о погибших на войне полны скорби, ужаса и тоски, а вовсе не циничного пренебрежения.

Неоднозначность и неоднородность цитируемых примеров не мешает историку строить на их основании обобщающие выводы о танатологичности советской культуры и равнодушии к "бесполезным" мертвым на протяжении советского столетия. На наш взгляд, вопрос о воздействии впечатлений военных и революционных лет и воспоминаний о них на повседневную практику современников и их потомков требует более тонкого и методологически нюансированного исследования. Возможно, более детальное рассмотрение этой проблемы помогло бы сделать работу более внутренне согласованной.

Светлана Малышева знакома, кажется, со всей существующей литературой по вопросам, прямо или косвенно касающихся ее темы, – от мировых классиков, вроде Арьеса и Бодрийяра, до российских авторов последнего десятилетия, таких как Анна Соколова и Сергей Мохов. Сноски и библиография книги могут послужить полезным справочным инструментом по истории смерти и смежным философским, антропологическим и культурным вопросам, как на советском и российском материале, так и на зарубежном. Тем более сильное недоумение и даже возмущение вызывают систематически встречающиеся в тексте ссылки на электронные ресурсы разной степени добротности, но в равной степени не имеющие отношения к доказательной науке: "Сигарный форум" (С. 61), Википедия (С. 117, 268, 275), Живой журнал (С. 267), сайт Лео Каганова (С. 329) и даже "база знаний Allbest.ru" (С. 273) – ресурс, на котором нерадивые студенты могут купить курсовые и дипломные работы, чтобы выдать их за свои. Такой выбор профессора и доктора исторических наук трудно оправдать недоступностью массовых источников по теме, вероятно, при более внимательной редактуре подобные ссылки не попали бы в печать. Да и в целом книга выиграла бы от более тщательной вычитки текста. Взгляд читателя регулярно цепляется за мелкие огрехи, будь то повторяющиеся целыми блоками ссылки (например, на С. 42 и 51) или стилистические сбои (такие как кажущиеся неуместными [End Page 236] в исследовании о смерти цитаты из юмористических стихов Игоря Губермана).

Несомненным достоинством книги является включение в разговор о практиках, связанных с советской смертью, исламского / татарского материала. Обзорные работы по советской истории попрежнему остаются по умолчанию русскоцентричными, и внимание автора к реальному многообразию советского общества можно только приветствовать. Интересен и раздел книги о проявлении в надгробной скульптуре "гибридных" советских идентичностей (ставший возможным благодаря исследованию автором исламских / татарских захоронений). В то же время понятно, что книга не может охватить все многообразие местных условий и источников. Повествование в основном вращается вокруг московских и, в меньшей степени, казанских явлений и событий. Как уже отмечалось, выбор этих "кейсов" автором оказался весьма плодотворным, однако, в таком случае, необходимо скорректировать заявленный масштаб книги – "полная история советской смерти".

Несмотря на эти критические замечания, монография Светланы Малышевой является заметным вкладом в дискуссию о советской смерти. Эта дискуссия началась сравнительно недавно, но имеет большое значение для понимания советской культуры и советского общества в целом. Можно рассчитывать, что богатый фактический материал, приведенный в книге, ряд метких наблюдений, а также смелые выводы автора стимулируют дальнейшее обсуждение этой сложной проблемы. [End Page 237]

Анастасия Папушина

Анастасия ПАПУШИНА, докторантка, исторический факультет, Центрально-Европейский университет, Будапешт, Венгрия. Papushina_Anastasia@phd.ceu.edu

Footnotes

1. Svetlana Malyševa. Der rote Thanatos: Nekrosymbolismus in der sowjetischen Kultur // Jahrbuch für Historische Kommunismusforschung. 2015. Berlin, 2015. S. 181-197; Светлана Малышева. Красный Танатос: Некросимволизм советской культуры // Археология русской смерти. 2016. № 2. С. 23-46; Светлана Малышева. "Бpaтcкиe мoгилы" и "вpaжecкиe мoгильники": Cимвoличecкoe ознaчивaниe мaccoвыx зaxopoнeний в Coвeтcкoй Poccии / CCCP 1920-х–1940-х годов // The Soviet and Post-Soviet Review. 2017. Vol. 44. No. 3. Pp. 233-263; Svetlana Malysheva. Bereavement and Mourning (Russian Empire) // International Encyclopedia of the First World War / Ed. by Ute Daniel, Peter Gatrell, Oliver Janz, Heather Jones, Jennifer Keene, Alan Kramer, and Bill Nasson. http://bit.ly/38Sy0GG; Svetlana Malysheva. The Russian Revolution and the Instrumentalization of Death // Slavic Review. 2017. Vol. 76. No. 3. Pp. 327-30; Svetlana Malyševa. Tod in Rot: Bestattungsriten in Russland nach der Revolution // Osteuropa. 2017. Jg. 67. No. 6-8. S. 437-447; Svetlana Malysheva. Soviet Death and Hybrid Soviet Subjectivity: Urban Cemetery as a Metatext // Ab Imperio. 2018. No. 3. Pp. 351-383.

...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 231-237
Launched on MUSE
2020-04-01
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.