In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

Reviewed by:
  • Под сень двугла-вого орла: инкорпорация народов Сибири в Российское государство в конце XVI – начале XVIII в by А. С. Зуев, П. С. Игнаткин, В. А. Слугина
  • Александр Коробейников (bio)
А. С. Зуев, П. С. Игнаткин, В. А. Слугина. Под сень двуглавого орла: инкорпорация народов Сибири в Российское государство в конце XVI – начале XVIII в. Но восибирск: ИПЦ НГУ, 2017. 444 с. ISBN: 978-5-4437-0710-5.

Click for larger view
View full resolution

Несмотря на то, что история границ и пространств Московского царства, Российской империи и СССР активно изучается на протяжении последних трех десятилетий, Сибирь с ее символической и географической неоднозначностью парадоксальным образом остается "труднодостижимой".1 Выбор между нарративами "колонизации" (грубого военного подчинения территорий и населения) и "присоединения" (мирного слияния территорий Московского государства и Сибири) до сих пор вызывает активные дискуссии как в научной среде, так и в общественном мнении. Не менее противоречивой темой является история местного населения Сибири и его инкорпорации в состав Российского государства в конце XVI – начале XVIII веков. Именно этой проблеме посвящена рецензируемая книга А. С. Зуева, П. С. Игнаткина и В. А. Слугиной – новосибирских историков, специалистов в области истории Сибири XVI–XIX веков. В 2019 году монография стала победителем в номинации "Лучшее научное (учебное) издание по историческим наукам", что лишний раз подтвердило ее статус значимого исследования в сфере изучения Сибири и ее народов, а также процессов раннемодерного имперского строительства. Рецензируемая книга является не только и не столько синтезом современной историографии по вопросу вхождения и адаптации народов Сибири, сколько само- стоятельным [End Page 167] исследованием, основанном на обширном массиве опубликованных и архивных материалов, раскрывающих комплексную историю взаимоотношения Российского государства с сибирскими иноземцами.

В первую очередь я бы хотел отметить исследовательский язык и способ изложения материала. Несмотря на коллективное авторство, монография выдерживает общий стиль повествования, не прерывая нить нарратива. В некоторых частях книги встречаются повторы, которые немного сбивают ритм чтения, но не нарушают общую структуру текста. Во введении авторы уделяют большое внимание аналитическому и понятийному аппарату исследования, разъясняя многие термины, особенно те, которые являются спорными в историографии. Например, вместо неудобного и откровенно анахроничного (применительно к XVI–XVIII векам) понятия "национальная политика", авторы используют более корректное с точки зрения исторического контекста словосочетание "аборигенная политика" (С. 32). Помимо этого, во избежание путаницы в вопросе определения и наименования политического пространства России в раннемодерный период, авторы используют различные термины, обозначающие Российское государство. При этом, намеренно или нет, авторы упускают из виду одно из центральных понятий – "империя" – которое, на мой взгляд, может и должно быть подробнее проработано на основе полученного исследования интеграции народов Сибири. Что представляла собой империя в это время и кем были "русские", составлявшие ее население, какие черты могут свидетельствовать о наличии "имперских образований" и как имперское сопоставление (imperial self-comparison) повлияло на политику Российского государства в отношении Сибири и ее населения?2 Эти вопросы могут скорректировать дальнейшее исследование раннемодерной имперской политики в России.

"Под сень двуглавого орла" является междисциплинарным исследованием, затрагивающим политико-правовые, административные, "дипломатические", а также лингвистические аспекты интеграции и адаптации сибир- ских [End Page 168] аборигенов в Российское государство. Каждая из трех глав книги иллюстрирует определенные подходы к изучению раннемодерных практик управления разнообразием. Основанное на обширной историографии (как советской, так и современной), исследование стремится осмыслить способы "освоения" Российским государством многообразных сибирских народов, которые имели заметные различия между собой (по языку, социальной и хозяйственной организации), при этом значительно отличаясь и от "русского" населения. Согласно главному аргументу монографии, Российское государство, не имея определенной идеологической программы при продвижении вглубь Сибири, старалось превратить местное население ("чужих", "иных") в "своих", т.е. тех, кого можно инкорпорировать в свой состав (С. 29). Помимо военных (силовых), административноправовых методов использовались вербальные (понятийно-терминологические) способы адаптации аборигенных народов Сибири. Таким образом, авторы исследуют феномен чрезвычайно гибкой политической системы, которая, в отличие от европейских государств того времени, применяла различные способы получения ресурсов, а также приобретения новых территорий и лояльности со стороны местного населения.

Первая глава демонстрирует широкую картину присоединения Сибири к Российскому государству в конце XVI – начале XVIII веков. Помимо краткой истории сибирского населения до прихода московских служилых людей, а также хронологии вхождения восточных территорий в состав царства, авторы рассматривают политические, религиозные, экономические, а также социальные факторы колонизации Сибири. На мой взгляд, необходимо было подробнее обсудить вопрос взаимоотношения человека и окружающей среды в аборигенном обществе, так как далее в книге идет анализ истории освоения пришельцами из России материальных ресурсов (в первую очередь пушнины), предопределившей основные маршруты продвижения колонизации (С. 60). Природные и материальные ресурсы сыграли центральную роль в основании сибирских территорий: знания окружающей среды и информация о ресурсах, носителями которых являлись местные жители, влияли на способы взаимодействия с ними пришлого населения.3 [End Page 169]

По мнению авторов, этатистско-патерналистские представления, которые сформировались сначала в Московском княжестве, а затем и в Русском царстве, а также религиозные представления о богоизбранности и мессианизме являлись риторическими механизмами, обосновывающими стремление российского государства к территориальной экспансии и подталкивающими к экспансии на практике (С. 74). В отличие от многих исследователей, которые прослеживают преемственность практик управления от Золотой Орды, "Под сень двуглавого орла" демонстрирует, как политическая самоидентификация московского князя в качестве царя и даже императора проявила себя в ходе инкорпорации сибирских народов. Московские политические устремления, получившие религиозно-политическое оформление в виде православного государства, на практике основывались на терпимости к иным религиозным формам (С. 88). Таким образом, инкорпорация сибирских территорий Москвой в XVI–XVII веках была частью сложного процесса имперского ("надплеменного") строительства. "Империя" объединяла земли и их разнообразное население, устанавливая особые отношения власти, лояльности и порядка, расширяя пределы влияния православия и увеличивая число подданных, а также количество взимаемого ясака. По сравнению с европейской колонизацией в эпоху Великих географических открытий, культурные, социальные и политические отношения в Сибири были гораздо более гибкими, несмотря на сильное сопротивление местных жителей пришельцам в ранний период колонизации (С. 98). Более того, по словам Валери Кивельсон, Московское царство создало систему владений, которая обеспечивала аборигенов правом владеть своими землями под покровительством великого государя.4 Во многом эта политика определила развитие траекторий управления имперским многообразием в будущем. Помимо этого, авторы выявляют четыре основные установки, определившие действия Московского государства в период активной инкорпорации территорий и населения Сибири: ориентацию на экспансию; огосударствление сибирского пространства; обеспечение доходов государства; сочетание силовых (военных) и мирных методов [End Page 170] в деле подчинения иноземцев. Подчеркивая в целом мирный характер инкорпорации, авторы отмечают, что способы и методы сбора ясака на местах практически не контролировались правительством, в связи с чем "иногда" допускались перегибы с изъятием ценностей у местного населения Сибири.

Вторая глава посвящена политико-правовому оформлению легитимности власти московского царя над Сибирью и ее народами. По мнению авторов, с конца XVI по начало XVIII веков аборигенная политика Москвы была направлена на сотрудничество с иноземцами. Управление ими происходило через кооптацию военно-политических элит и взимания ясака, имевшего не только материальное, но и символическое значение в качестве показателя признания царской власти. С приобретением земель к востоку от Урала стала меняться и самоидентификация этой власти. С конца XVI века в дипломатических документах Сибирь упоминается как "исконная" часть Московского царства, которая "была возвращена" по праву владения (С. 135). Во внешнеполитических документах утвердился нарратив о ведущей роли государства в "сибирском взятии", преувеличивавший успехи колонизации и численность присоединенных городов. В рамках религиозно-политических идеологем, принятых в Московском царстве, присоединение Сибири описывалось в качестве "очищения" восточных территорий от "неверных", "окаянных" и, соответственно, в летописании встраивалось в один ряд со "взятием" Казани и Астрахани (С. 145).

Подчинение разнообразного местного населения потребовало сбора сведений о нем для формального закрепления подданства. В связи с этим возникла необходимость разработки правовых инструментов, регламентирующих нахождение народов Сибири в составе Российского государства. Книга прослеживает историю политико-правовых актов, направленных на оформление подданства сибирских иноземцев царю, основными из которых являлись жалованное слово и шертовальная грамота. Государево жалованное слово – декларация намерения царя принять или утвердить сибирское население в подданство – являлось вербальным способом регламентирования подданства иноземного населения. Помимо этого, "слово" декларировало обязательства московских властей по отношению к иноземцам, устанавливая взаимность отношений (С. 163). Замечу, что эта взаимность являлась одной из характерных форм проявления [End Page 171] имперской власти.5 Что касается практик шертования и шертовальных грамот, то они являлись документальным свидетельством присяги сибирских народов на подданство. Прослеживая трансформацию шертования на протяжении XVI в., авторы приходят к выводу, что к началу XVII в. начался процесс унификации текста шертовальных грамот, которые по формуляру и содержанию все больше напоминали крестоцеловальные записи. В этом авторы видят стремление московских властей приблизить шертовальные записи, имевшие специфические отличия для каждой подчиняемой этнотерриториальной группы, к присяге православных подданных (С. 187). С одной стороны, это свидетельствовало о гибкости администрации российского государства, а с другой, о формировании единого политико-правового и религиозного пространства, включавшего в себя различные этнические группы и религиозные практики. Как и в случае с жалованным словом, практики шертования сопровождались определенным церемониалом, включавшим в себя произнесение сакральных формул, а также исполнение обрядов, подтверждающих выполнение клятвенных обязательств. Несмотря на регламентированный характер, практики шертования имели многие региональные и религиозные отличия. Однако сам факт унификации процедур присяги на верность среди православных и иноземных подданных указывал на формирование единого института легитимации власти царя для всех категорий сибирского населения (С. 211). Указывая на желание сблизить технологию шертования с практиками крестоцелования православных подданных, авторы подчеркивают принципиальные отличия ордынского правового опыта от московского, сформированного на основе собственных политических представлений о присяге и подданстве. Обе процедуры – жалованное слово и шертование – к началу XVIII в. перестают быть актуальными, им на смену пришли другие практики вербальной и правовой легитимации подданства.

В последней, третьей главе авторы сосредотачиваются на истории освоения и присвоения Российским государством социально-политического пространства Сибири. Возводя остроги и основывая города, московская власть превращала "чужой" край в "родной", "свой". В этом отношении интересно проследить [End Page 172] историю формирования Якутска, города, давшего название не только области в составе Российской империи, но и целой этнической группе, имевшей совершенно иное самоназвание (Саха). Кроме этого, Российское государство занималось строительством дорог и водных путей, тем самым повышая скорость "вхождения" новых территорий в общее культурное, политическое и административное пространство.

При этом никогда не ставился вопрос об изъятии земель иноземцев. Напротив, существовали институты, регулирующие территориальные конфликты между местным населением и пришлыми; в случае поземельных споров вопрос решался зачастую в пользу новых подданных (С. 298). По мнению авторов, такая политика указывала на гибкость московских властей и прагматический подход в деле управления этническим разнообразием. Ясачное обложение, выступавшее в качестве одного из центральных инструментов политической идентификации сибирских народов, являлось важной практикой превращения "чужих" в "своих": как только иноземцы вступали в даннические отношения, они одновременно включались в государственное социальное и правовое пространство.

Вопреки сложившемуся историографическому мифу о по стоянном росте размера ясака с сибирских народов, практики сбора ясака, как показывают авторы, были основаны на рациональном отношении к региональным природно-климатическим особенностям и учете принятия иноземцами российского подданства. Это не исключало воеводских "лихоимств": отсутствие контроля и сосредоточение реальной власти на местах способствовали появлению самовольных поборов ясака в увеличенном размере, вымогательства и грабежа сибирских иноземцев (С. 326). Для нормализации сбора ясака московские власти пытались защитить население Сибири от влияния алкоголя и азартных игр, распространяемых переселенцами из-за Урала. Однако и в XIX веке сибирские интеллектуалы (областники) жаловались на пагубное влияние игровой и алкогольной зависимости на коренных жителей региона.

Вовлечение сибирских народов в нормативно-правовую структуру Московского царства имело не только негативные последствия: многие иноземцы быстро научились использовать связи с российской администрацией для решения местных проблем, что приводило к развитию патрон-клиентских отношений. Московская власть влияла на переформатирование потестарных структур и отношений сибирских [End Page 173] народов на двух уровнях: номинальном (через регистрацию и классификацию информации об иноземцах) и реальном (путем формирования новых социальных категорий, основанных на поиске сходств различных групп между собой) (С. 355). Тем самым российские власти включали сибирские народы в собственную систему военных, политических и социальных категорий, в некоторых случаях игнорируя существовавшие самоназвания у иноземцев. Таким образом, формируя новые социально-политические практики и проявляя гибкость по отношению к существовавшим в иноземной среде формам управления, российское государство постепенно вырабатывало более сложные механизмы регулирования жизни народов Сибири, постепенно превращая "иное" население в "свое".

Александр Коробейников

Александр КОРОБЕЙНИКОВ, докторант, исторический факультет, Центрально-Европейский университет, Будапешт, Венгрия. aleksandrkorobeinikov.spb@gmail.com

Footnotes

1. From the Editors: Siberia: Colony and Frontier // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. No. 1. P. 1.

2. О политике "имперских образований" и "имперском сопоставлении" см. Ann Laura Stoler. Considerations on Imperial Comparisons // Ilya Gerasimov, Jan Kusber and Alexander Semyonov (Eds.). Empires Speaks Out: Languages of Rationalization and Self-Description in the Russian Empire. Leiden and Boston, 2009. Pp. 39–42. См. также сборник, посвященный анализу данных понятий: Ann Laura Stoler, Carole McGranahan and Peter C. Perdue (Eds.). Imperial Formations. Santa Fe, 2007.

3. О роли ресурсов в истории России см.: Александр Эткинд. Внутренняя колонизация: Имперский опыт России. Москва, 2018; он же. Природа зла: Сырье и государство. Москва, 2020.

4. Valerie Kivelson. Claiming Siberia: Colonial Possession and Property Holding in the Seventeenth and Early Eighteenth Centuries // Nicholas B. Breyfogle, Abby Schrader, and Willard Sunderland (Eds.). Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History. London and New York, 2007. Pp. 27–29.

5. Об имперской реципрокности и имперских образованиях России см. Valerie A. Kivelson and Ronald Grigor Suny. Russia's Empires. Oxford and New York, 2017.

...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 167-174
Launched on MUSE
2020-04-01
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.