In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

Андрiй Портнов. Історії для домашнього вжитку. Есеї про польсько-російсько-український трикутник пам’яті. Київ: Критика, 2013. 344 с. Покажчик iмен. ISBN: 978-966-8978-65-4.

Новая книга Андрея Портно-ва состоит из собрания статей и рецензий, написанных, главным образом, с 2010 по 2013 годы. Благодаря такой хронологии книга Портнова уже обладает ценно-стью субъективного историче-ского источника, в котором от-ражены мысли, надежды и даже “пророчества” интеллектуала в “предреволюционной” Украине. В тексте есть опечатки, но их не-много.1

Название книги – “Истории для домашнего применения. Эссе о польско-российско-украинском треугольнике памяти” – сразу настраивает читателя на горькие и ироничные размышления. Во введении, названном “Третье (не) лишнее вступление” Андрей Пор-тнов формулирует свой замысел следующим образом: “Идея этой [End Page 377] книги довольно проста: чтобы понять польско-украинские, укра-инско-польские или российско-украинские дискуссии в отноше-нии практически всех вопросов истории, политики и культуры, важно помнить и принимать во внимание то, что в них всегда есть третья сторона” (С. 9). Автор рас-крывает эту идею в пяти разделах книги, каждый из которых состоит из ранее напечатанных статей, отобранных по тематическому принципу. Каждый раздел книги пронизан намеками, ассоциация-ми и аллюзиями, не всегда легко распознаваемыми даже сведущим читателем.

В частности, первый раздел на-зван “Ожидая русского Гедройца” и отсылает к фигуре польского общественного деятеля, основа-теля и редактора журнала “Куль-тура” Ежи Гедройца (1906–2000), который в тяжелые годы поль-ского социализма, находясь в изгнании, сплотил вокруг своего издания критически настроен-ных к социализму польских (и не только польских) интеллекту-алов. В раздел помещены пять эссе. В эссе “‘Новая Восточная Европа’ или ‘близкая заграница’ России?” Андрей Портнов ана-лизирует место региона УМБ (Украина-Молдова-Беларусь) в политике Европейского Союза и России. Сама аббревиатура УМБ представляет собой творческую реконструкцию понятия “регион УЛБ” (Украина-Литва-Беларусь), который на страницах журнала “Культура” представлялся исто-рическим целым (как территория бывшей Речи Посполитой). После исчезновения СССР и рождения ЕС место Литвы в этом регионе заняла Молдова. Регион УМБ во внешней политике России рас-сматривается как близкое зарубе-жье, в то время как Европейский Союз видит в нем лишь буферную зону и пространство, отделяющее Европу от непредсказуемого и агрессивного восточного соседа. Внимание автора сконцентриро-вано на нелегкой судьбе Украины. С одной стороны, Европа воспри-нимает ее жителей как европейцев “третьего сорта”, а с другой – тон-кая информационная политика РФ навязывает притягательный образ “русского мира”, который реани-мирует популярную во времена СССР идею о восточнославянском единстве. Статья написана в 2010 году, и сейчас, видимо, автор ина-че бы оценил скорость развития геополитических отношений в регионе и то, насколько отдаляет-ся Украина от своих европейских надежд.

Эссе “Вести из хорошей импе-рии” продолжает тему украино-российских отношений, но уже не на политическом, а на академи-ческом уровне. Портнов расска-зывает о публикациях, “которые [End Page 378] претендуют на концептуализацию модерной истории Украины, а также отношений постсовет-ских России и Украины” (С. 29). Упомянуты и проанализированы работы А. Миллера “‘Украинский вопрос’ в политике властей и русском общественном мнении” (2010) и “Империя Романовых и национализм” (2006), сборник под редакцией А. Миллера и М. Долбилова “Западные окраи-ны российской империи” (2006), книги И. Михутиной “Украинский вопрос в России (конец XIX в.)” (2003), А. Марчукова “Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы: цели, методы, результаты” (2006), Е. Борисенок “Феномен советской украиниза-ции: 1920–1930-е годы” (2006). Описав содержание этих работ в полемическом ключе, Портнов обращает внимание на парадокс: “…тексты Миллера не только по-строены на достижениях мировой историографии, но и стали их ин-тегральной частью, в то же время опирающиеся исключительно на русскоязычные источники тексты Марчукова – это товар ‘для домаш-него потребления’, чьи агрессив-ность и раздражительность стиля прямо пропорциональны чувству собственной маргинальности. При … такой стилистической антино-мии удивляет комплиментарность, с которой и Марчуков, и Михутина ссылаются на Миллера” (С. 51). Ко всем этим книгам у Портнова много критических замечаний, а наиболее положительный отзыв достался работе Борисенок за тщательную работу с источниками (С. 50).

В эссе “Terra hostica. Образ России в украинских школьных учебниках по истории” автор рассказывает о содержании учеб-ников для 5-11 классов. В отличие от двух первых эссе, текст этого отмечен легкой иронией по от-ношению к авторам и редакторам учебников, которые пытаются вливать новое вино в старые мехи и языком советской официозной истории живописать масштаб-ную панораму многовекового движения Украины к независи-мости (с оглядкой на большого грозного соседа, имеющего на Украину свои коварные планы). Эссе пестрит цитатами из текстов, которые явно не рассчитывали по-пасть на глаза столь искушенному читателю.

В двух коротких эссе “По-литика кино и образ украинца в России” и “О (не)возможности либерального национализма в Украине”, которыми заканчивает-ся первый раздел книги, Портнов описывает два важных феномена: 1) простота создания образа врага в массовом искусстве на приме-ре современного российского и украинского кинематографа и 2) сложность формирования диалога [End Page 379] между украинскими и россий-скими интеллектуалами. В эссе о кино автор упоминает фильмы “Матч”, “Брат-2”, сериалы “Фур-цева” и “Операция ‘Китайская шкатулка’”. Портнов пишет, что в сериалах “перед нами предстает коллективный Фердыщенко – ма-лообразованный нахальный, сек-суально озабоченный, хамоватый тип, который разговаривает на не-правильном, но понятном языке” (С. 85). Одной строкой сравнива-ются фильмы на казацкую тему: польский “Огнем и мечом” Ежи Гофмана и российский “Тарас Бульба” Владимира Бортко. Автор хвалит Гофмана и упрекает Бортко за антиукраинский подтекст, ставя в один ряд с его фильмом рос-сийский сериал “Белая гвардия”. Столь сильному идеологическому напору с российской стороны Портнов не находит адекватной украинской альтернативы, считая, что фильмы “Богдан Хмельниц-кий”, “Непокоренный”, “Владыка Андрей” и “Молитва о гетмане Мазепе” откровенно слабы в художественном отношении и, к тому же, не получили доступа к широкому зрителю.

В эссе о проблемах российско-украинского диалога Портнов полемизирует с Н. Рябчуком и его размышлениями “о либеральном национализме и его врагах”, счи-тая саму эту нормативную оппо-зицию искусственной. Портнов цитирует отзыв комментатора на одно из своих выступлений: “С Россией и русским национализ-мом разговор особый, поскольку у них до сих пор не появилась интеллектуальная фигура, срав-нимая с Ежи Гедройцем, редак-тором польского эмиграционного журнала ‘Культура’ …, который обосновал принципиальную важ-ность полного признания по-ляками права на независимость Украины, Литвы и Беларуси в послевоенных границах” (С.90). Продолжая мысль неназванного по имени оппонента, Портнов пи-шет: “По логике моего коммента-тора, россияне так и не отказались от имперского мышления и не желают признать историческую и культурную самобытность Укра-ины. И пока в российской среде не произойдет переосмысления отношений со своими соседями (в духе переосмысления ‘восточной политики’ Польши в издаваемом Гедройцем парижском журнале ‘Культура’), полноценный диа-лог с ней имеет мало смысла” (С. 90). При этом Портнов проявляет большую снисходительность к украинской интеллектуальной элите: “Понять националистиче-ские комплексы Украины непро-сто ни в России, ни на Западе. Для этого нужно помнить, что госу-дарственный статус украинского языка доныне не означает его высокого социального престижа” [End Page 380] (С. 91). Портнов заканчивает этот раздел книги словами, проясняю-щими его название: “В попытках (до сих пор слабых и бессис-темных) украинско-российского интеллектуального диалога укра-инская сторона слишком охотно выбирает логику слабейшего и тактику самозащиты. Что оста-ется в такой ситуации? Ожидать русского Гедройца!” (С. 91).

Во втором разделе под назва-нием “Украинско-польские при-ключения” собраны шесть эссе. В первом из них – “Украинские образы Первой Речи Посполитой. Некоторые наблюдения” автор анализирует два конкурирующих между собой проекта истории Центрально-Восточной Европы. Как легко догадаться, это рос-сийский и польский проекты. Портнов рассматривает их как две конкурирующие картины мира, общей характеристикой которых является экспансионистский настрой в отношении Украины. “В этих схемах выстроены вооб-ражаемые триады. В российском случае это триединая российская нация (которая могла бы состоять из русских, украинцев и бело-русов на основе ‘общерусской’ культуры). В польском проекте это триединая гражданская на-ция Речи Посполитой (которая могла бы состоять из поляков, литовцев и русских – украинцев и белорусов – на основе общей политической культуры и сохра-нения языковых и религиозных особенностей)” (С. 108). Украина же собственной картины мира не имеет, поэтому “украинский национальный проект, из-за ко-торого в истории так и не удалось осуществить ни первую, ни вто-рую триады, и далее пребывает неосмысленным и непонятным многим гражданам Украины” (С. 108).

Продолжает тему эссе “Вторая Речь Посполитая и современ-ные дискуссии о ее наследии”, посвященное конфликту поль-ского и украинского нарративов исторической памяти. С одной стороны, в польской историогра-фии обнаруживается тенденция к идеализации польской межво-енной истории и критическое от-ношение к украинцам, особенно в контексте Волынских событий. С другой стороны, украинская исто-риография болезненно реагирует на это и, в лице отдельных своих представителей, представляет Волынские события чуть ли не закономерной исторической ре-акцией на длительную экспансию Польши на украинских землях. Констатируя сложность прими-рения двух противоположных подходов, Портнов отмечает, что проблема не имеет сугубо по-литического решения: “И искус-ственное преувеличение, и пре-уменьшение уровня напряжения [End Page 381] польско-украинского конфликта в межвоенный период сводят проблему к противостоянию на-циональных мифов, где истории для домашнего пользования зер-кально отображают и успешно подпитывают друг друга” (С. 119). Собственно, эссе заканчивается этой справедливой констатацией, не предлагая никаких вариантов конструктивного преодоления конфликта.

Как ясно из заглавия эссе “Институт национальной памяти в Польше и Украине. Попыт-ка сравнения”, оно посвящено двум учреждениям с одинаковым названием и разной судьбой в двух соседних странах. Если в Польше ИНП находится в цен-тре общественных дискуссий (причем касающихся “не столь-ко оценок коммунистического режима, сколько репертуара со-трудничества с ним”, С. 128), то его аналогу в Украине при Ющенко и Януковиче “прихо-дится существовать в ситуации последовательного построения все более авторитарной модели управления без какого-либо чет-кого и понятного идеологического наполнения” (С. 132). Главный те-зис эссе “О комплексах жертвы с чистой совестью, или Украинская интерпретация Волынской резни 1943 года” – украинские истори-ки, как и все общество, должны набраться мужества и признать историческую роль не только в качестве жертв, но и палачей. Избирательная и некритическая идентификация с разными сторо-нами конфликта периода Второй мировой войны поддерживает раскол и в современном украин-ском обществе: “Националисты охотно говорят о преступлениях СССР, но не националистиче-ского подполья; коммунисты – о жертвах УПА, но не о методах советизации Восточной Галиции или поведении Красной Армии в Восточной Пруссии; а большин-ство населения – равнодушно к войнам памяти, вопреки тому, что его в них все время пытаются втянуть. Так возникает нация без общей исторической памяти, но с белоснежно чистой совестью” (С. 141). Ложная дилемма выбора между националистическим и со-ветским историческим наследием (“выбор между двумя Т: Табачни-ком и Тягнибоком”) препятствует формированию современной – объединяющей – украинской идеологии. По словам Портнова, “выбор между двумя Т не является на самом деле никаким выбором. А поиск Украиной выхода за его границы – это уже не просто во-прос умственных занятий, а ее выживания как общества и госу-дарства” (С. 143).

Продолжая тему в эссе “Во-лынь 1943. Актуальные польские дискуссии”, Портнов обращается [End Page 382] уже к польской историографии, в которой Волынские события характеризуются как “этническая чистка с признаками геноцида”. Так же, как и в украинском случае, автор рассматривает взаимосвязь между оценками исторических событий политиками, учеными и общественным мнением. Срав-нение ситуации с исторической памятью в двух странах оказыва-ется не в пользу Украины. Даже вспоминая о самых тяжких пре-ступлениях УПА, польский обще-ственный дискурс демонстрирует преобладание общеевропейских гуманистических ценностей над “кресовой” националистической идеологией. Украинская истори-ческая память остается расколо-той по политическому и регио-нальному принципу и в разных своих версиях одинаково далека от современных европейских дис-курсов о Второй мировой войне. “Несмотря на это, Украина все-таки ищет язык повествования о темных страницах собственной истории и постепенно прибли-жается к пониманию того, что история УПА не ограничивается Волынской резней, но без нее она не полна. В этом смысле Волын-ская тема важна прежде всего для самой Украины и ее европейской интеграции” (С. 157).

Завершает раздел обсуждение менее политизированного сю-жета: “О доверии к источникам ‘своим’ и ‘чужим’”. В ситуации “войн памяти” академический вопрос о верификации достовер-ности первоисточников обретает новые грани. В частности, допол-нительные проблемы возникают с воспоминаниями очевидцев событий, которых можно подозре-вать в политической ангажирован-ности. Портнов иллюстрирует эту коллизию на примере нескольких польских исторических работ (Анджея Зембы, Яна Томаша Гроса, Владислава и Евы Семаш-ков, Ярослава Марка Римкевича), а также украинского историка Владимира Вятровича, которого Портнов критикует за недоверие к мемуарам.

Третий раздел “Истории Вто-рой мировой” открывает большая статья “Украинские образы Вто-рой мировой войны”, в которой Портнов критикует попытки механического объединения раз-розненных версий исторической памяти в единый национальный нарратив. Без широкой обще-ственной дискуссии и новатор-ской работы профессиональных историков “сформированный в стране спасительный плюрализм памяти функционирует не как пространство диалога, а как зам-кнутые в себе и достаточно агрес-сивные нарративы, которые со-существуют потому, что не могут уничтожить конкурента. Каждый из них (националистический или [End Page 383] неосоветский) избегает вопросов о собственной ответственности: за погромы, репрессии или кара-тельные операции” (С. 182).

Эссе “Исторические про-ступки. Проблемы рефлексии” касается частного случая кон-фликтной исторической памяти о Второй мировой: обсуждения ответственности за соучастие в Холокосте. Портнов обращается к двум украинским статьям, суть которых заключается в защите двух аргументов: 1) почему изви-няться должны мы, а не нацисты? 2) пусть сначала сами евреи из-винятся. Пещерность этой логики очевидна, поэтому не совсем по-нятно желание Портнова вступить в серьезную дискуссию с анти-семитами. Эта часть книги мне представляется наиболее слабой, тем более что существуют более адекватные предмету подходы и стили обсуждения.

Более важным представляется следующее эссе “Едвабне и не только. О польских дискуссиях вокруг книг Яна Т. Гросса”. Книга Яна Гросса “Соседи” (2000) рас-сказывает о массовом убийстве в июле 1941 г. евреев городка Едвабне поляками – жителями того же городка, фактически, их соседями. Книга Гроса получила большой резонанс во всем мире, а в Польше была воспринята до-вольно болезненно, поскольку подрывала основополагающий национальный исторический миф о Второй мировой войне. В 2007 г. вышла новая книга Гросса “Страх. Антисемитизм в Польше после Аушвица”, вызвав не менее жаркие дискуссии, втянувшие в себя политиков, журналистов, писателей и историков. В 2011 г. Гросс в соавторстве со своей же-ной Иреной опубликовал книгу “Золотые жнивы”, посвященную разграблению погребений на территории бывших концлагерей. В Польше эта тема стала обсуж-даться на телевизионных ток-шоу и вызвала вал газетных статей. Тем не менее, со временем накал дискуссий вокруг “неудобных” размышлений Гросса в польском обществе спадал, их обсуждение переходило в более конструктив-ную плоскость.

В эссе “Места забвения” (от-сылка к “местам памяти” Пьера Нора), Портнов рассказывает о Львовской Цитадели, чье симво-лическое значение в городском ландшафте далеко выходит за пределы роли достопримечатель-ности. Построенная в 1850-е годы австрийскими властями, в 1941 г. Цитадель стала местом размеще-ния нацистского концлагеря Stalag 328, в котором погибли свыше ста тысяч заключенных (С. 214). По-сле войны Цитадель была полуза-брошена, а в независимой Украи-не осталась вообще без хозяина. В 2008 г. здесь открыли пятизвез-дочный [End Page 384] отель, внутри которого ничто не напоминает о страшных страницах истории этого здания. Портнов использует этот сюжет как повод для размышлений о том, как превратить многочисленные “места забвения” в стране с раз-деленной исторической памятью в “места памяти”.

Я полагаю, что ориентация автора на европейские стандарты исторической памяти и исто-рической ответственности, на объективность и сострадание к жертвам, на умение слушать оппонента с иным взглядом на непростые события прошлого только бередит раны. В результате автор оказывается неудовлетво-ренным ни чужой, ни украинской позицией. На мой взгляд, это объ-ясняется тем, что сам Портнов, борясь с чужими стереотипами, сам зависит от них. Я не раз на-блюдал такого рода дискуссии в Киеве как раз в те годы, когда были написаны большинство вошедших в книгу эссе Андрея Портнова. Вся интеллектуальная элита Киево-Могилянской акаде-мии и Украинского католического университета мыслит в схожем стиле: существует некий эталон европейской исторической науки и живая гражданская позиция стран Европы, которые осмысли-ли уроки Второй мировой войны и делают все возможное, чтобы не осталось запретных тем. Но как не вспомнить здесь “Диалектику Просвещения” Хоркхаймера и Адорно, которые сразу же по-сле войны заявили, что приход нацистов и фашистов к власти произошел не вопреки, а благо-даря Просвещению. А значит – и благодаря Гумбольдтовскому университету, диалектике Гегеля, классическому позитивизму и т.п., а не только операм Рихарда Вагнера и поздней “философии жизни”. Эта парадигма не единой строкой не упомянута в большой книге Портнова, где вся ответ-ственность возлагается на “на-ционалистов” и “коммунистов”. Но отождествление фашистского и коммунистического режимов яв-ляется следствием идеологическо-го, а не исторического подхода. В книге очень не хватает рефлексии по поводу собственных предпо-чтений автора, которую не может заменить постоянное повторение нехитрой мысли о том, что интел-лектуалам и политикам следует быть умнее и ответственнее.

Именно с такими ощущениями я перехожу к четвертому разделу книги, “Порабощенная академия”. В эссе “Университеты в плену. Опыт Центральной и Восточной Европы” проводится попытка сравнительного анализа совети-зации образовательной системы Украины и стран социалистиче-ского лагеря. Отмечая давление советской системы на университетскую [End Page 385] науку, Портнов напоми-нает, что сами “гуманитарии были не только жертвами политической системы, но и активными ее со-творцами” (С. 235). Эта тема развивается в размышлениях “Об украинской советской истори-ографии и ее институциональной преемственности”. Реконструируя эволюцию украинской историче-ской науки, Портнов отказывает ей в гомогенности, подчеркивая, что реальность была намного сложнее внешней нормативной советскости. Тем не менее, после обретения Украиной независи-мости выяснилось, что “украин-ские ученые не могли мыслить в других, кроме как советских, институциональных категориях” (С. 244), что нашло проявление, в частности, в клановости уни-верситетской системы. Вместо структурных реформ система подверглась лишь идеологической перелицовке, оказавшись безза-щитной “перед реалиями рынка, который превратил и универси-тетские дипломы, и докторские диссертации, и даже звание ака-демика в предмет купли-продажи” (С. 245).

Современное состояние гума-нитарной сферы обсуждается в эссе “Демодернизация историче-ского образования в Украине. Те-зисы к дискуссии”, описывающем ту же структурную ситуацию: вос-производство советской системы бюрократами от науки в условиях неопределенности ориентиров развития независимой Украины. В этой системе невыгодно получать дипломы на Западе, поскольку, возвращаясь обратно, украинский исследователь теряет рабочее ме-сто. В нормативной западной ака-демии, напротив, поощряется на-личие диплома другого, особенно престижного, вуза. Развитие науки в Украине оторвано от современ-ной – западной – системы, что ведет к постепенной демодерни-зации украинского образования.

Эссе “‘Республика ученых’ по-немецки и по-украински” рас-сказывает о борьбе с плагиатом в диссертациях известных по-литиков в Германии и Украине. Почти идеальная картина борьбы с эксцессами академической не-добросовестности в Германии противопоставляется рутинной фальсификации научных работ и степеней на уровне президента Украины, спикера Верховной Рады и других высших поли-тиков. Речь идет о сращивании академического рынка с рынком политических интересов и про-сто товарно-денежного обмена. В результате контроль над фи-нансовыми потоками становится главным механизмом приобрете-ния и символического капитала, а личные корыстные интересы становятся гораздо более весомым фактором, “чем определенный [End Page 386] общий стандарт” (С. 260). Рас-пад академических институтов напрямую связан с разложением политических институтов в госу-дарстве, когда “граждане оказы-ваются перед безальтернативным политическим выбором между самими учеными, фиктивность диссертаций которых ни для кого не тайна” (С. 261).

Этот диагноз напрямую ведет к вопросу, вынесенному в загла-вие следующего эссе: “Возможно ли качественное образование в бедной стране богатых оли-гархов?” Портнов полагает, что “постсоветской Украине едва ли не больше всего не хватает ра-ционального мышления, трезвой оценки своей геополитической, культурной, исторической ситуа-ции” (С. 261). Автор считает, что рациональное мышление можно внедрить в гражданское общество в результате широкого обсужде-ния наиболее животрепещущих вопросов. Однако на мой взгляд человека, жившего, учившегося и работавшего в 2011–2012 гг. в Ки-еве, бедные и богатые с одинаково глубоким отвращением смотрят на украинскую интеллектуаль-ную элиту. Богатые – потому что политики из их числа заказывают “свои” тексты у кандидатов и док-торов наук. А бедные – поскольку знают о том, с какой готовностью ученые готовы работать на поли-тиков, в душе их ненавидя и меч-тая о справедливости. Завершает раздел эссе “Есть ли жизнь без ВАКа?”, кратко рассказывающее о неудачной попытке заменить ВАК аналогичным институтом с ровно такими же полномочиями и влиянием на академическую сферу.

В пятом, заключительном, раз-деле, названном Портновым “Inter Librorum”, собраны рецензии на книги. В первой рецензии Пор-тнов дискутирует с Георгием Ка-сьяновым, автором книги “Dance macabre: голод 1932–1933 років у політиці, масовій свідомості та історіографії (1980-ті – початок 2000-х)” (2010). Он сомневается в возможности четко разделить объективный научный подход и политическую ангажированность и считает более конструктивным путь “рефлексии о собственных предубеждениях” (С. 279). В ре-цензии под названием “Мучениче-ская смерть миллионов и перспек-тивы теоретической рефлексии” анализируется книга Тимоти Снайдера “Bloodlands. Europe Between Hitler and Stalin” (2010). Портнов пересказывает основные сюжеты книги и не скупится на похвалы автору за уподобление нацизма сталинской системе. Ему остается лишь непонятным, “как и почему немцы поверили в свое ра-совое превосходство?” – вопрос, который в контексте “Диалекти-ки Просвещения” Хоркхаймера [End Page 387] и Адорно может лишь вызвать грустную улыбку.

Следующая рецензия “‘Про-свещенное’ пособие по обустрой-ству России” обсуждает книгу под редакцией Алексея Миллера “Наследие империй и будущее России” (2008). Об отношении Портнова к этой работе уже упо-миналось выше, поэтому пере-йдем к заключительному рецензи-онному эссе раздела – “О пользе и вреде безупречных ссылок”, посвященному книге Яна Яцека Бруски “Między prometeizmem a Realpolitik. II Rzeczpospolita wobec Ukrainy Sowieckiej 1921–1926” (2010). Это эссе интересно, главным образом, критическим взглядом на тренды современной мировой исторической науки. Во-первых, автор формулирует рецепт успешной монографии: в эпоху нарастающей узкой специ-ализации историков популярность приходит к тем, кто способен из-ложить свой материал максималь-но доступно. Это предполагает стилистическую безукоризнен-ность текста, узнаваемость анали-тического языка, интригующий, но не раздражающий своей аван-гардностью тезис, “созвучные ожиданиям современности кон-струкции прошлого” (С. 323-324). Во-вторых, Портнов отмечает сложившееся функциональное “разделение труда” между вос-точноевропейскими и западными историками: “Первые, обычно, заняты собиранием фактографии. Вторые анализируют и интер-претируют” (С. 325). В-третьих, он указывает на структурное не-равенство доступа к глобальной научной аудитории исследова-ний, написанных на “локальных языках” – за исключением тех случаев, “если их интенсивно будут использовать как источники фактографической информации модные и влиятельные западные авторы” (С. 325-326). Помимо использования универсального языка (прежде всего, английско-го) в буквальном смысле, пре-тендующие на признание рабо-ты должны использовать также универсальный концептуальный язык, сформированный такими авторитетами, как Мишель Фуко или Жак Деррида, Бенедикт Ан-дерсон или Сэмюэл Хантингтон и пр. Поскольку ссылки на эти авторитеты диктуются конъюн-ктурной перформативностью, не удивительно, что последующее изложение материала может быть никак не связано с предложенны-ми ими идеями и методологией (С. 326). Собственно, книга Бруски приводится в качестве примера самобытного и оригинального “локального” исследования, иг-норирующего канон современной академической конъюнктуры и, напротив, служащего достаточ-ным поводом для иностранных [End Page 388] историков выучить польский язык (С. 330). Мне кажется уместным в этой связи вспомнить известную строку Маяковского “Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал…” Она похожа на вывод Портнова о книге Бруски, а потому свидетельствует, на мой взгляд, о силе въевшихся в нашу память стереотипов – еще один повод задуматься о том, насколько мы, критикуя стереотипы других, сами от них освобождены.

Хотя книга Портнова произ-вела на меня несколько депрес-сивное впечатление, она отвечает своему замыслу – напоминать о присутствии третьей стороны в конфликте двух основных сторон. Поэтому рекомендую всем чита-телям, владеющим украинским языком, прочитать книгу Андрея Портнова. Ну а тем, кто украин-ским языком не владеет, выучить его хотя бы за то, что на нем… написана эта книга.

Сергей Григоришин
Memory studies по-украински. Размышление над книгой
Сергей Григоришин

Сергей ГЛЕБОВ, PhD in History, профессор, Смит Колледж и Амхерст Колледж; редактор журнала Ab Imperio, Амхерст, Массачусетс, США. sglebov@smith.edu

Footnotes

1. На с. 154 вместо слова “Вiг” следует читать “Вiн”, на с. 176 пропущена первая буква в имени “Леонiд Кучма”, а на с. 244 вместо “Гарвардсбкого” должно быть “Гарвадського”. Других опечаток замечено не было.

...

pdf

Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.