In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

Андрiй Портнов. Історії для домашнього вжитку. Есеї про польсько-російсько-український трикутник пам’яті. Київ: Критика, 2013. 344 с. Покажчик iмен. ISBN: 978-966-8978-65-4.

Новая книга Андрея Портно-ва состоит из собрания статей и рецензий, написанных, главным образом, с 2010 по 2013 годы. Благодаря такой хронологии книга Портнова уже обладает ценно-стью субъективного историче-ского источника, в котором от-ражены мысли, надежды и даже “пророчества” интеллектуала в “предреволюционной” Украине. В тексте есть опечатки, но их не-много.1

Название книги – “Истории для домашнего применения. Эссе о польско-российско-украинском треугольнике памяти” – сразу настраивает читателя на горькие и ироничные размышления. Во введении, названном “Третье (не) лишнее вступление” Андрей Пор-тнов формулирует свой замысел следующим образом: “Идея этой [End Page 377] книги довольно проста: чтобы понять польско-украинские, укра-инско-польские или российско-украинские дискуссии в отноше-нии практически всех вопросов истории, политики и культуры, важно помнить и принимать во внимание то, что в них всегда есть третья сторона” (С. 9). Автор рас-крывает эту идею в пяти разделах книги, каждый из которых состоит из ранее напечатанных статей, отобранных по тематическому принципу. Каждый раздел книги пронизан намеками, ассоциация-ми и аллюзиями, не всегда легко распознаваемыми даже сведущим читателем.

В частности, первый раздел на-зван “Ожидая русского Гедройца” и отсылает к фигуре польского общественного деятеля, основа-теля и редактора журнала “Куль-тура” Ежи Гедройца (1906–2000), который в тяжелые годы поль-ского социализма, находясь в изгнании, сплотил вокруг своего издания критически настроен-ных к социализму польских (и не только польских) интеллекту-алов. В раздел помещены пять эссе. В эссе “‘Новая Восточная Европа’ или ‘близкая заграница’ России?” Андрей Портнов ана-лизирует место региона УМБ (Украина-Молдова-Беларусь) в политике Европейского Союза и России. Сама аббревиатура УМБ представляет собой творческую реконструкцию понятия “регион УЛБ” (Украина-Литва-Беларусь), который на страницах журнала “Культура” представлялся исто-рическим целым (как территория бывшей Речи Посполитой). После исчезновения СССР и рождения ЕС место Литвы в этом регионе заняла Молдова. Регион УМБ во внешней политике России рас-сматривается как близкое зарубе-жье, в то время как Европейский Союз видит в нем лишь буферную зону и пространство, отделяющее Европу от непредсказуемого и агрессивного восточного соседа. Внимание автора сконцентриро-вано на нелегкой судьбе Украины. С одной стороны, Европа воспри-нимает ее жителей как европейцев “третьего сорта”, а с другой – тон-кая информационная политика РФ навязывает притягательный образ “русского мира”, который реани-мирует популярную во времена СССР идею о восточнославянском единстве. Статья написана в 2010 году, и сейчас, видимо, автор ина-че бы оценил скорость развития геополитических отношений в регионе и то, насколько отдаляет-ся Украина от своих европейских надежд.

Эссе “Вести из хорошей импе-рии” продолжает тему украино-российских отношений, но уже не на политическом, а на академи-ческом уровне. Портнов расска-зывает о публикациях, “которые [End Page 378] претендуют на концептуализацию модерной истории Украины, а также отношений постсовет-ских России и Украины” (С. 29). Упомянуты и проанализированы работы А. Миллера “‘Украинский вопрос’ в политике властей и русском общественном мнении” (2010) и “Империя Романовых и национализм” (2006), сборник под редакцией А. Миллера и М. Долбилова “Западные окраи-ны российской империи” (2006), книги И. Михутиной “Украинский вопрос в России (конец XIX в.)” (2003), А. Марчукова “Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы: цели, методы, результаты” (2006), Е. Борисенок “Феномен советской украиниза-ции: 1920–1930-е годы” (2006). Описав содержание этих работ в полемическом ключе, Портнов обращает внимание на парадокс: “…тексты Миллера не только по-строены на достижениях мировой историографии, но и стали их ин-тегральной частью, в то же время опирающиеся исключительно на русскоязычные источники тексты Марчукова – это товар ‘для домаш-него потребления’, чьи агрессив-ность и раздражительность стиля прямо пропорциональны чувству собственной маргинальности. При … такой стилистической антино-мии удивляет комплиментарность, с которой и Марчуков, и Михутина ссылаются на Миллера” (С. 51). Ко всем этим книгам у Портнова много критических замечаний, а наиболее положительный отзыв достался работе Борисенок за тщательную работу с источниками (С. 50).

В эссе “Terra hostica. Образ России в украинских школьных учебниках по истории” автор рассказывает о содержании учеб-ников для 5-11 классов. В отличие от двух первых эссе, текст этого отмечен легкой иронией по от-ношению к авторам и редакторам учебников, которые пытаются вливать новое вино в старые мехи и языком советской официозной истории живописать масштаб-ную панораму многовекового движения Украины к независи-мости (с оглядкой на большого грозного соседа, имеющего на Украину свои коварные планы). Эссе пестрит цитатами из текстов, которые явно не рассчитывали по-пасть на глаза столь искушенному читателю.

В двух коротких эссе “По-литика кино и образ украинца в России” и “О (не)возможности либерального национализма в Украине”, которыми заканчивает-ся первый раздел книги, Портнов описывает два важных феномена: 1) простота создания образа врага в массовом искусстве на приме-ре современного российского и украинского кинематографа и 2) сложность формирования диалога [End Page 379] между украинскими и россий-скими интеллектуалами. В эссе о кино автор упоминает фильмы “Матч”, “Брат-2”, сериалы “Фур-цева” и “Операция ‘Китайская шкатулка’”. Портнов пишет, что в сериалах “перед нами предстает коллективный Фердыщенко – ма-лообразованный нахальный, сек-суально озабоченный, хамоватый тип, который разговаривает на не-правильном, но понятном языке” (С. 85). Одной строкой сравнива-ются фильмы на казацкую тему: польский “Огнем и мечом” Ежи Гофмана и российский “Тарас Бульба” Владимира Бортко. Автор хвалит Гофмана и упрекает Бортко за антиукраинский подтекст, ставя в один ряд с его фильмом рос-сийский сериал “Белая гвардия”. Столь сильному идеологическому напору с российской стороны Портнов не находит адекватной украинской альтернативы, считая, что фильмы “Богдан Хмельниц-кий”, “Непокоренный”, “Владыка Андрей” и “Молитва о гетмане Мазепе” откровенно слабы в художественном отношении и, к тому же, не получили доступа к широкому зрителю.

В эссе о проблемах российско-украинского диалога Портнов полемизирует с Н. Рябчуком и его размышлениями “о либеральном национализме и его врагах”, счи-тая саму эту нормативную оппо-зицию искусственной. Портнов цитирует отзыв комментатора на одно из своих выступлений: “С Россией и русским национализ-мом разговор особый, поскольку у них до сих пор не появилась интеллектуальная фигура, срав-нимая с Ежи Гедройцем, редак-тором польского эмиграционного журнала ‘Культура’ …, который обосновал принципиальную важ-ность полного признания по-ляками права на независимость Украины, Литвы и Беларуси в послевоенных границах” (С.90). Продолжая мысль неназванного по имени оппонента, Портнов пи-шет: “По логике моего коммента-тора, россияне так и не отказались от имперского мышления и не желают признать историческую и культурную самобытность Укра-ины. И пока в российской среде не произойдет переосмысления отношений со своими соседями (в духе переосмысления ‘восточной политики’ Польши в издаваемом Гедройцем парижском журнале ‘Культура’), полноценный диа-лог с ней имеет мало смысла” (С. 90). При этом Портнов проявляет большую снисходительность к украинской интеллектуальной элите: “Понять националистиче-ские комплексы Украины непро-сто ни в России, ни на Западе. Для этого нужно помнить, что госу-дарственный статус украинского языка доныне не означает его высокого социального престижа” [End Page 380] (С. 91). Портнов заканчивает этот раздел книги словами, проясняю-щими его название: “В попытках (до сих пор слабых и бессис-темных) украинско-российского интеллектуального диалога укра-инская сторона слишком охотно выбирает логику слабейшего и тактику самозащиты. Что оста-ется в такой ситуации? Ожидать русского Гедройца!” (С. 91).

Во втором разделе под назва-нием “Украинско-польские при-ключения” собраны шесть эссе. В первом из них – “Украинские образы Первой Речи Посполитой. Некоторые наблюдения” автор анализирует два конкурирующих между собой проекта истории Центрально-Восточной Европы. Как легко догадаться, это рос-сийский и польский проекты. Портнов рассматривает их как две конкурирующие картины мира, общей характеристикой которых является экспансионистский настрой в отношении Украины. “В этих схемах выстроены вооб-ражаемые триады. В российском случае это триединая российская нация (которая могла бы состоять из русских, украинцев и бело-русов на основе ‘общерусской’ культуры). В польском проекте это триединая гражданская на-ция Речи Посполитой (которая могла бы состоять из поляков, литовцев и русских – украинцев и белорусов – на основе общей политической культуры и сохра-нения языковых и религиозных особенностей)” (С. 108). Украина же собственной картины мира не имеет, поэтому “украинский национальный проект, из-за ко-торого в истории так и не удалось осуществить ни первую, ни вто-рую триады, и далее пребывает неосмысленным и непонятным многим гражданам Украины” (С. 108).

Продолжает тему эссе “Вторая Речь Посполитая и современ-ные дискуссии о ее наследии”, посвященное конфликту поль-ского и украинского нарративов исторической памяти. С одной стороны, в польской историогра-фии обнаруживается тенденция к идеализации польской межво-енной истории и критическое от-ношение к украинцам, особенно в контексте Волынских событий. С другой стороны, украинская исто-риография болезненно реагирует на это и, в лице отдельных своих представителей, представляет Волынские события чуть ли не закономерной исторической ре-акцией на длительную экспансию Польши на украинских землях. Констатируя сложность прими-рения двух противоположных подходов, Портнов отмечает, что проблема не имеет сугубо по-литического решения: “И искус-ственное преувеличение, и пре-уменьшение уровня напряжения [End Page 381] польско-украинского конфликта в межвоенный период сводят проблему к противостоянию на-циональных мифов, где истории для домашнего пользования зер-кально отображают и успешно подпитывают друг друга” (С. 119). Собственно, эссе заканчивается этой справедливой констатацией, не предлагая никаких вариантов конструктивного преодоления конфликта.

Как ясно из заглавия эссе “Институт национальной памяти в Польше и Украине. Попыт-ка сравнения”, оно посвящено двум учреждениям с одинаковым названием и разной судьбой в двух соседних странах. Если в Польше ИНП находится в цен-тре общественных дискуссий (причем касающихся “не столь-ко оценок коммунистического режима, сколько репертуара со-трудничества с ним”, С. 128), то его аналогу в Украине при Ющенко и Януковиче “прихо-дится существовать в ситуации последовательного построения все более авторитарной модели управления без какого-либо чет-кого и понятного идеологического наполнения” (С. 132). Главный те-зис эссе “О комплексах жертвы с чистой совестью, или Украинская интерпретация Волынской резни 1943 года” – украинские истори-ки, как и все общество, должны набраться мужества и признать историческую роль не только в качестве жертв, но и палачей. Избирательная и некритическая идентификация с разными сторо-нами конфликта периода Второй мировой войны поддерживает раскол и в современном украин-ском обществе: “Националисты охотно говорят о преступлениях СССР, но не националистиче-ского подполья; коммунисты – о жертвах УПА, но не о методах советизации Восточной Галиции или поведении Красной Армии в Восточной Пруссии; а большин-ство населения – равнодушно к войнам памяти, вопреки тому, что его в них все время пытаются втянуть. Так возникает нация без общей исторической памяти, но с белоснежно чистой совестью” (С. 141). Ложная дилемма выбора между националистическим и со-ветским историческим наследием (“выбор между двумя Т: Табачни-ком и Тягнибоком”) препятствует формированию современной – объединяющей – украинской идеологии. По словам Портнова, “выбор между двумя Т не является на самом деле никаким выбором. А поиск Украиной выхода за его границы – это уже не просто во-прос умственных занятий, а ее выживания как общества и госу-дарства” (С. 143).

Продолжая тему в эссе “Во-лынь 1943. Актуальные польские дискуссии”, Портнов обращается [End Page 382] уже к польской историографии, в которой Волынские события характеризуются как “этническая чистка с признаками геноцида”. Так же, как и в украинском случае, автор рассматривает взаимосвязь между оценками исторических событий политиками, учеными и общественным мнением. Срав-нение ситуации с исторической памятью в двух странах оказыва-ется не в пользу Украины. Даже вспоминая о самых тяжких пре-ступлениях УПА, польский обще-ственный дискурс демонстрирует преобладание общеевропейских гуманистических ценностей над “кресовой” националистической идеологией. Украинская истори-ческая память остается расколо-той по политическому и регио-нальному принципу и в разных своих версиях одинаково далека от современных европейских дис-курсов о Второй мировой войне. “Несмотря на это, Украина все-таки ищет язык повествования о темных страницах собственной истории и постепенно прибли-жается к пониманию того, что история УПА не ограничивается Волынской резней, но без нее она не полна. В этом смысле Волын-ская тема важна прежде всего для самой Украины и ее европейской интеграции” (С. 157).

Завершает раздел обсуждение менее политизированного сю-жета: “О доверии к источникам ‘своим’ и ‘чужим’”. В ситуации “войн памяти” академический вопрос о верификации достовер-ности первоисточников обретает новые грани. В частности, допол-нительные проблемы возникают с воспоминаниями очевидцев событий, которых можно подозре-вать в политической ангажирован-ности. Портнов иллюстрирует эту коллизию на примере нескольких польских исторических работ (Анджея Зембы, Яна Томаша Гроса, Владислава и Евы Семаш-ков, Ярослава Марка Римкевича), а также украинского историка Владимира Вятровича, которого Портнов критикует за недоверие к мемуарам.

Третий раздел “Истории Вто-рой мировой” открывает большая статья “Украинские образы Вто-рой мировой войны”, в которой Портнов критикует попытки механического объединения раз-розненных версий исторической памяти в единый национальный нарратив. Без широкой обще-ственной дискуссии и новатор-ской работы профессиональных историков “сформированный в стране спасительный плюрализм памяти функционирует не как пространство диалога, а как зам-кнутые в себе и достаточно агрес-сивные нарративы, которые со-существуют потому, что не могут уничтожить конкурента. Каждый из них (националистический или [End Page 383] неосоветский) избегает вопросов о собственной ответственности: за погромы, репрессии или кара-тельные операции” (С. 182).

Эссе “Исторические про-ступки. Проблемы рефлексии” касается частного случая кон-фликтной исторической памяти о Второй мировой: обсуждения ответственности за соучастие в Холокосте. Портнов обращается к двум украинским статьям, суть которых заключается в защите двух аргументов: 1) почему изви-няться должны мы, а не нацисты? 2) пусть сначала сами евреи из-винятся. Пещерность этой логики очевидна, поэтому не совсем по-нятно желание Портнова вступить в серьезную дискуссию с анти-семитами. Эта часть книги мне представляется наиболее слабой, тем более что существуют более адекватные предмету подходы и стили обсуждения.

Более важным представляется следующее эссе “Едвабне и не только. О польских дискуссиях вокруг книг Яна Т. Гросса”. Книга Яна Гросса “Соседи” (2000) рас-сказывает о массовом убийстве в июле 1941 г. евреев городка Едвабне поляками – жителями того же городка, фактически, их соседями. Книга Гроса получила большой резонанс во всем мире, а в Польше была воспринята до-вольно болезненно, поскольку подрывала основополагающий национальный исторический миф о Второй мировой войне. В 2007 г. вышла новая книга Гросса “Страх. Антисемитизм в Польше после Аушвица”, вызвав не менее жаркие дискуссии, втянувшие в себя политиков, журналистов, писателей и историков. В 2011 г. Гросс в соавторстве со своей же-ной Иреной опубликовал книгу “Золотые жнивы”, посвященную разграблению погребений на территории бывших концлагерей. В Польше эта тема стала обсуж-даться на телевизионных ток-шоу и вызвала вал газетных статей. Тем не менее, со временем накал дискуссий вокруг “неудобных” размышлений Гросса в польском обществе спадал, их обсуждение переходило в более конструктив-ную плоскость.

В эссе “Места забвения” (от-сылка к “местам памяти” Пьера Нора), Портнов рассказывает о Львовской Цитадели, чье симво-лическое значение в городском ландшафте далеко выходит за пределы роли достопримечатель-ности. Построенная в 1850-е годы австрийскими властями, в 1941 г. Цитадель стала местом размеще-ния нацистского концлагеря Stalag 328, в котором погибли свыше ста тысяч заключенных (С. 214). По-сле войны Цитадель была полуза-брошена, а в независимой Украи-не осталась вообще без хозяина. В 2008 г. здесь открыли пятизвез-дочный [End Page 384] отель, внутри которого ничто не напоминает о страшных страницах истории этого здания. Портнов использует этот сюжет как повод для размышлений о том, как превратить многочисленные “места забвения” в стране с раз-деленной исторической памятью в “места памяти”.

Я полагаю, что ориентация автора на европейские стандарты исторической памяти и исто-рической ответственности, на объективность и сострадание к жертвам, на умение слушать оппонента с иным взглядом на непростые события прошлого только бередит раны. В результате автор оказывается неудовлетво-ренным ни чужой, ни украинской позицией. На мой взгляд, это объ-ясняется тем, что сам Портнов, борясь с чужими стереотипами, сам зависит от них. Я не раз на-блюдал такого рода дискуссии в Киеве как раз в те годы, когда были написаны большинство вошедших в книгу эссе Андрея Портнова. Вся интеллектуальная элита Киево-Могилянской акаде-мии и Украинского католического университета мыслит в схожем стиле: существует некий эталон европейской исторической науки и живая гражданская позиция стран Европы, которые осмысли-ли уроки Второй мировой войны и делают все возможное, чтобы не осталось запретных тем. Но как не вспомнить здесь “Диалектику Просвещения” Хоркхаймера и Адорно, которые сразу же по-сле войны заявили, что приход нацистов и фашистов к власти произошел не вопреки, а благо-даря Просвещению. А значит – и благодаря Гумбольдтовскому университету, диалектике Гегеля, классическому позитивизму и т.п., а не только операм Рихарда Вагнера и поздней “философии жизни”. Эта парадигма не единой строкой не упомянута в большой книге Портнова, где вся ответ-ственность возлагается на “на-ционалистов” и “коммунистов”. Но отождествление фашистского и коммунистического режимов яв-ляется следствием идеологическо-го, а не исторического подхода. В книге очень не хватает рефлексии по поводу собственных предпо-чтений автора, которую не может заменить постоянное повторение нехитрой мысли о том, что интел-лектуалам и политикам следует быть умнее и ответственнее.

Именно с такими ощущениями я перехожу к четвертому разделу книги, “Порабощенная академия”. В эссе “Университеты в плену. Опыт Центральной и Восточной Европы” проводится попытка сравнительного анализа совети-зации образовательной системы Украины и стран социалистиче-ского лагеря. Отмечая давление советской системы на университетскую [End Page 385] науку, Портнов напоми-нает, что сами “гуманитарии были не только жертвами политической системы, но и активными ее со-творцами” (С. 235). Эта тема развивается в размышлениях “Об украинской советской истори-ографии и ее институциональной преемственности”. Реконструируя эволюцию украинской историче-ской науки, Портнов отказывает ей в гомогенности, подчеркивая, что реальность была намного сложнее внешней нормативной советскости. Тем не менее, после обретения Украиной независи-мости выяснилось, что “украин-ские ученые не могли мыслить в других, кроме как советских, институциональных категориях” (С. 244), что нашло проявление, в частности, в клановости уни-верситетской системы. Вместо структурных реформ система подверглась лишь идеологической перелицовке, оказавшись безза-щитной “перед реалиями рынка, который превратил и универси-тетские дипломы, и докторские диссертации, и даже звание ака-демика в предмет купли-продажи” (С. 245).

Современное состояние гума-нитарной сферы обсуждается в эссе “Демодернизация историче-ского образования в Украине. Те-зисы к дискуссии”, описывающем ту же структурную ситуацию: вос-производство советской системы бюрократами от науки в условиях неопределенности ориентиров развития независимой Украины. В этой системе невыгодно получать дипломы на Западе, поскольку, возвращаясь обратно, украинский исследователь теряет рабочее ме-сто. В нормативной западной ака-демии, напротив, поощряется на-личие диплома другого, особенно престижного, вуза. Развитие науки в Украине оторвано от современ-ной – западной – системы, что ведет к постепенной демодерни-зации украинского образования.

Эссе “‘Республика ученых’ по-немецки и по-украински” рас-сказывает о борьбе с плагиатом в диссертациях известных по-литиков в Германии и Украине. Почти идеальная картина борьбы с эксцессами академической не-добросовестности в Германии противопоставляется рутинной фальсификации научных работ и степеней на уровне президента Украины, спикера Верховной Рады и других высших поли-тиков. Речь идет о сращивании академического рынка с рынком политических интересов и про-сто товарно-денежного обмена. В результате контроль над фи-нансовыми потоками становится главным механизмом приобрете-ния и символического капитала, а личные корыстные интересы становятся гораздо более весомым фактором, “чем определенный [End Page 386] общий стандарт” (С. 260). Рас-пад академических институтов напрямую связан с разложением политических институтов в госу-дарстве, когда “граждане оказы-ваются перед безальтернативным политическим выбором между самими учеными, фиктивность диссертаций которых ни для кого не тайна” (С. 261).

Этот диагноз напрямую ведет к вопросу, вынесенному в загла-вие следующего эссе: “Возможно ли качественное образование в бедной стране богатых оли-гархов?” Портнов полагает, что “постсоветской Украине едва ли не больше всего не хватает ра-ционального мышления, трезвой оценки своей геополитической, культурной, исторической ситуа-ции” (С. 261). Автор считает, что рациональное мышление можно внедрить в гражданское общество в результате широкого обсужде-ния наиболее животрепещущих вопросов. Однако на мой взгляд человека, жившего, учившегося и работавшего в 2011–2012 гг. в Ки-еве, бедные и богатые с одинаково глубоким отвращением смотрят на украинскую интеллектуаль-ную элиту. Богатые – потому что политики из их числа заказывают “свои” тексты у кандидатов и док-торов наук. А бедные – поскольку знают о том, с какой готовностью ученые готовы работать на поли-тиков, в душе их ненавидя и меч-тая о справедливости. Завершает раздел эссе “Есть ли жизнь без ВАКа?”, кратко рассказывающее о неудачной попытке заменить ВАК аналогичным институтом с ровно такими же полномочиями и влиянием на академическую сферу.

В пятом, заключительном, раз-деле, названном Портновым “Inter Librorum”, собраны рецензии на книги. В первой рецензии Пор-тнов дискутирует с Георгием Ка-сьяновым, автором книги “Dance macabre: голод 1932–1933 років у політиці, масовій свідомості та історіографії (1980-ті – початок 2000-х)” (2010). Он сомневается в возможности четко разделить объективный научный подход и политическую ангажированность и считает более конструктивным путь “рефлексии о собственных предубеждениях” (С. 279). В ре-цензии под названием “Мучениче-ская смерть миллионов и перспек-тивы теоретической рефлексии” анализируется книга Тимоти Снайдера “Bloodlands. Europe Between Hitler and Stalin” (2010). Портнов пересказывает основные сюжеты книги и не скупится на похвалы автору за уподобление нацизма сталинской системе. Ему остается лишь непонятным, “как и почему немцы поверили в свое ра-совое превосходство?” – вопрос, который в контексте “Диалекти-ки Просвещения” Хоркхаймера [End Page 387] и Адорно может лишь вызвать грустную улыбку.

Следующая рецензия “‘Про-свещенное’ пособие по обустрой-ству России” обсуждает книгу под редакцией Алексея Миллера “Наследие империй и будущее России” (2008). Об отношении Портнова к этой работе уже упо-миналось выше, поэтому пере-йдем к заключительному рецензи-онному эссе раздела – “О пользе и вреде безупречных ссылок”, посвященному книге Яна Яцека Бруски “Między prometeizmem a Realpolitik. II Rzeczpospolita wobec Ukrainy Sowieckiej 1921–1926” (2010). Это эссе интересно, главным образом, критическим взглядом на тренды современной мировой исторической науки. Во-первых, автор формулирует рецепт успешной монографии: в эпоху нарастающей узкой специ-ализации историков популярность приходит к тем, кто способен из-ложить свой материал максималь-но доступно. Это предполагает стилистическую безукоризнен-ность текста, узнаваемость анали-тического языка, интригующий, но не раздражающий своей аван-гардностью тезис, “созвучные ожиданиям современности кон-струкции прошлого” (С. 323-324). Во-вторых, Портнов отмечает сложившееся функциональное “разделение труда” между вос-точноевропейскими и западными историками: “Первые, обычно, заняты собиранием фактографии. Вторые анализируют и интер-претируют” (С. 325). В-третьих, он указывает на структурное не-равенство доступа к глобальной научной аудитории исследова-ний, написанных на “локальных языках” – за исключением тех случаев, “если их интенсивно будут использовать как источники фактографической информации модные и влиятельные западные авторы” (С. 325-326). Помимо использования универсального языка (прежде всего, английско-го) в буквальном смысле, пре-тендующие на признание рабо-ты должны использовать также универсальный концептуальный язык, сформированный такими авторитетами, как Мишель Фуко или Жак Деррида, Бенедикт Ан-дерсон или Сэмюэл Хантингтон и пр. Поскольку ссылки на эти авторитеты диктуются конъюн-ктурной перформативностью, не удивительно, что последующее изложение материала может быть никак не связано с предложенны-ми ими идеями и методологией (С. 326). Собственно, книга Бруски приводится в качестве примера самобытного и оригинального “локального” исследования, иг-норирующего канон современной академической конъюнктуры и, напротив, служащего достаточ-ным поводом для иностранных [End Page 388] историков выучить польский язык (С. 330). Мне кажется уместным в этой связи вспомнить известную строку Маяковского “Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал…” Она похожа на вывод Портнова о книге Бруски, а потому свидетельствует, на мой взгляд, о силе въевшихся в нашу память стереотипов – еще один повод задуматься о том, насколько мы, критикуя стереотипы других, сами от них освобождены.

Хотя книга Портнова произ-вела на меня несколько депрес-сивное впечатление, она отвечает своему замыслу – напоминать о присутствии третьей стороны в конфликте двух основных сторон. Поэтому рекомендую всем чита-телям, владеющим украинским языком, прочитать книгу Андрея Портнова. Ну а тем, кто украин-ским языком не владеет, выучить его хотя бы за то, что на нем… написана эта книга.

Сергей Григоришин
Memory studies по-украински. Размышление над книгой
Сергей Григоришин

Сергей ГЛЕБОВ, PhD in History, профессор, Смит Колледж и Амхерст Колледж; редактор журнала Ab Imperio, Амхерст, Массачусетс, США. sglebov@smith.edu

Footnotes

1. На с. 154 вместо слова “Вiг” следует читать “Вiн”, на с. 176 пропущена первая буква в имени “Леонiд Кучма”, а на с. 244 вместо “Гарвардсбкого” должно быть “Гарвадського”. Других опечаток замечено не было.

...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 377-389
Launched on MUSE
2017-06-02
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.