In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

347 Ab Imperio, 3/2009 ОТ РЕДАКЦИИ “СУВЕРЕННАЯ ДЕМОКРАТИЯ” И КОНЕЦ ИСТОРИИ Обычно люди живут в ладу со своей историей до тех пор, пока не обнаруживают, что с ними самими произошли некие кардинальные изменения и они перестают узнавать себя в привычной версии прошло- го. Ровно двадцать лет назад Френсис Фукуяма воспринял крушение послеялтинского мирового порядка как “конец истории” – истории мира, разделенного на два идеологических лагеря, живущего в тени угрозы новой мировой войны и наступления идеологической дикта- туры. Оптимистическому ощущению чувства победы над историей Фукуямы можно противопоставить симметричное восприятие пора- жения от истории, зафиксированное Марком Блоком в его знаменитой книге. Шестьдесят лет назад, в нормандском саду… “‘Надо ли думать, что история нас обманула?’– пробормотал кто-то”. Схожее ощущение неудовлетворенности историей демонстрируют сегодня власти России. Однако их реакция отличается как от оптимизма Фукуямы, так и от пессимизма собеседников Блока. В традиционном духе российской самобытности от истории ожидают не конца, а продолжения в прежнем направлении (прерванном в 1991 году), а в обмане винят не историче- ский процесс, а тех, кто его изучает и интерпретирует. Судя по много- численным выступлениям политиков разного уровня и чиновников от историографии последнего времени, существует представление, что искоренение “обмана” (“фальсификации”) среди историков обеспечит 348 От редакции, “Суверенная демократия” и конец истории преодоление “конца истории” СССР и восстановит утраченные было исторические позиции России… В номере, посвященном проблеме производства знания в имперской ситуации и влиянию индивидуального человеческого опыта на этот про- цесс, мы не могли пройти мимо разворачивающейся в России кампании борьбы с “фальсификацией истории”. Преодолевая соблазн в очередной раз объяснить происходящее особой стезей России (и лабильной пси- хикой власть предержащих), мы расширили контекст обсуждения про- блемы, обратив внимание читателей на политику истории в соседних постсоветских странах. Проблемы преодоления прошлого, политики исторической памяти или политики суда над историей являются харак- терными чертами внешней и внутренней политики всех постсоветских государства. Опыт Украины, Литвы, Польши свидетельствует о том, что потребность манипулировать прошлым и навязывать обществу не- кую нормативную его версию отличает политиков и в других странах, где остро стоит вопрос политической конкуренции и политического консенсуса. В то же время публикуемые ниже материалы показывают специфику российского случая. Исторический метод дезинформации Как напоминает в публикуемом ниже материале Изабель де Кегель, истоки систематических попыток государства взять под контроль изучение и преподавание истории в России прослеживаются по край- ней мере с 2001 года. В связи с празднованием шестидесятилетия окончания Второй мировой войны в 2005 г., которое было омрачено отказом политических лидеров балтийских республик принять участие в торжествах в Москве, с особой остротой проявила себя щекотливая проблема взаимосвязи между победой над фашистской Германией и установлением коммунистических режимов в Восточной Европе. Все нарастающая критика “ревизионистов” советской версии истории войны достигла своей кульминации в 2009 году. В феврале министр и один из лидеров партии “Единая Россия” Сергей Шойгу предложил ввести уголовную ответственность за отрицание победы СССР во Второй мировой войне. В апреле в Государственную думу был внесен проект закона “О противодействии реабилитации в новых независимых государствах на территории бывшего Союза ССР нацизма, нацистских преступников и их пособников”. В мае президент Дмитрий Медведев санкционировал создание Комиссии по противодействию попыткам 349 Ab Imperio, 3/2009 фальсификации истории в ущерб интересам России. 28 августа состоя- лось первое заседание этой комиссии, в составе которой доминируют руководители спецслужб и администрации президента. Работа по институциализации подавления “неправильной” истории происходит на фоне регулярных выступлений высших руководителей по поводу политики истории в соседних странах, излагающих единствен- но верную трактовку событий 1945, 1941 и особенно лета-осени 1939 года (заключение пакта о ненападении СССР и Германии, вторжение в Польшу и т.д.). Все происходящее настолько естественно вписывается в политическую культуру “спецопераций”, возобладавшую в России за последние десять лет, что немедленно возникает подозрение: перед нами очередная попытка решить некую конкретную политическую задачу через сочетание провокации и дезинформации при шумном пропагандистским прикрытии. Наиболее очевидными кажутся внешнеполитические причины нынешней кампании. За последнее десятилетие российские власти целенаправленно разрушили все сколько-нибудь надежные союзни- ческие отношения с соседями. В отношениях с Европейским Союзом ставка делается на прямое двустороннее взаимодействие с “великими державами” при игнорировании новых членов Евросоюза (ближайших соседей России). Эта стратегия делает недопустимым уподобление России бывшим соцстранам–членам Евросоюза, в том числе признание общей проблемы наследия коммунизма, а тем более осуждение его. В то же время череда внешнеполитических скандалов и провалов серьез- но скомпрометировала притязания России на статус “великой” (или хотя бы “региональной”) державы. В этих обстоятельствах идеологам режима остается лишь цитировать государя Александра III: “у России только два союзника – ее армия и флот”. Единственной проблемой оказывается то обстоятельство, что это виртуальные армия и флот, а именно боеспособные армады, существовавшие в историческом про- межутке 1945–1953 гг. Поэтому компенсаторная самоидентификация с советским прошлым (недавняя иллюстрация тому – громкий скандал вокруг шашлычной “Антисоветская” в Москве) предполагает не про- сто прославление могущества былых времен, но и отчаянную защиту “чести и достоинства” старого режима. В этом заключается важное отличие от аналогичных случаев приступов национальной гордости у других: речь в современной России больше не идет лишь о “славном прошлом”; оно актуализируется в современном политическом дискурсе и начинает диктовать логику поведения. Историческая самоиденти- 350 От редакции, “Суверенная демократия” и конец истории фикация с “великим” сталинским временем вновь, как в 1970-х годах, делает табуированной тему военных поражений и преступлений (ко- торые сами по себе не способны “отменить” факт героической победы в 1945 г.). В 70-х эти сюжеты лично задевали дряхлеющих советских маршалов – участников событий, а сегодня мобилизация виртуального прошлого могущества заставляет замалчивать все компрометирующие это могущество обстоятельства; самоидентификация с таким прошлым делает современный режим соучастником в случае признания любых ошибок и преступлений в той же мере, в какой позволяет выглядеть гордым наследником великих достижений. Если бы речь шла только об истории!... Вторым очевидным политическим стимулом исторической оза- боченности сторонников нынешнего режима в Государственной Думе и администрации президента является внутренняя ситуация в стране. Несмотря на усиленную идеологическую работу последнего десятиле- тия, укрепления общественного единства не произошло. Уничтожение плюрализма общественного дискурса привело не к единомыслию (как надеялись), а к тому, что в результате ликвидации каналов артикуляции альтернативных общественных взглядов “мнения” вырождаются в не- структурированное и невнятное “брожение”. Лишенное возможности идентифицировать себя с тем или иным развитым публицистическим или партийным “голосом”, нерационализированное и неотрефлекти- рованное, оно становится зыбкой опорой официальной идеологии и питательной средой для холистских антисистемных учений. Остается только мечтать о народе прежних десятилетий, лишенном субъектности “совке”, пассивном и патриотичном, чья воля парализована величе- ственной картиной собственного прошлого. Россия сегодня – это страна, не понимающая, что самое великое ее создание в прошлом веке был СССР. – И это мешает ей понимать современный мир, который во многом есть создание Советского Союза, мешает ей строить систему образования и вос- питания, строить свои вооруженные силы. Ничего постсоветского не существует, и ничто постсо- ветское более не актуально. Поскольку такой международно признанной реальности, как “советское”, больше не существует, и провозглашение себя “постсоветским” не создает ни прав, ни прерогатив.1 1 Глеб Павловский. Вырванное из контекста [31 Декабря 2002] // http://old.russ.ru/ politics/20021231_gp-pr.html (последнее посещение 29.09.2009). 351 Ab Imperio, 3/2009 Это не цитаты из официальных выступлений 2009 года. Эти мысли были высказаны очень давно Глебом Павловским – человеком, которому принадлежит формулирование всех ключевых идеологем путинского режима, от “суверенной демократии” до Путина – “национального лидера”. Его незамысловатый проект реакционной социальной инже- нерии направлен на клонирование СССР со всеми его атрибутами с добавлением лишь одного очень важного компонента: масштабного материального вознаграждения “политических менеджеров” пропор- ционально их властному ресурсу. Особый “российский суверенитет”, о котором любил рассуждать Павловский в начале 2000-х годов, за- ключается в наделении государства всей полнотой власти, инициативой и верховным правом собственности, которые временно и частично делегируются управляющим-менеджерам. Эта модель, которая на языке истмата была бы описана в терминах “азиатского способа про- изводства”, предполагает существование народа как “издольщиков” величественного государства-нации. Первичной исторической катего- рией является мистическое тело государственности. Отправлением его функций (и перераспределением доходов) занята каста управляющих, а народу предоставляется право отождествиться с величественной, за него созданной и управляемой исторической политией. Вневремен- ной характер государства-нации делает невозможным признание его прошлых преступлений в настоящем; интеграция “народа” в “нацию” в этом сценарии требует незапятнанности имиджа державы. Как ука- зывал граф А. Х. Бенкендорф, для которого мистическая монархия была так же первична по отношению к реальным жителям империи, как для Павловского первично государство в смысле геополитически обусловленного аппарата отправления власти, Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение. Только такая версия российской истории способна убедить народ в благословенности верховной власти, которой без колебаний можно делегировать право исторического выбора и инициативы. Именно поэтому критический анализ истории воспринимается не просто как злонамеренная “фальсификация”, но как покушение на основы порядка управления, влекущее за собой юридические последствия. Перевод научных и даже идеологических разногласий в юридиче- скую сферу свидетельствует об авторитарности режима, но также о его готовности использовать неолиберальную риторику универсального 352 От редакции, “Суверенная демократия” и конец истории правового регулирования всех аспектов жизни общества (от детсадов- ских поцелуев до слухов о состоянии здоровья первого лица государ- ства) для упрочения своего господства. В условиях контроля власти над судебной системой особенно удобно ссылаться на однозначную правовую норму как на главный аргумент при решении конфликтов, которые в принципе не могут решаться внеконтекстуально, исходя из абстрактной и внеположенной буквы закона. Функция суда сводится в этом случае к механической идентификации предполагаемого деликта с соответствующей статьей в законе – подобно тому, как в 1930-х годах деяние человека могло идентифицироваться с одним из подпунктов (на выбор) 58-й статьи УК. Альтернативной логикой судебного разбира- тельства является предварительное определение судом, какой аспект деятельности в принципе может являться объектом судопроизводства, а какой регулируется иными социальными механизмами. Так, в случае процесса по делу об отрицателях Холокоста первый подход ведет к осуждению просто на основании самого факта высказывания; второй подход признает подсудным лишь заведомо недобросовестную под- тасовку доказательств и публичное оправдание насилия или призывы к нему. В первом случае основным рычагом контроля и репрессий ока- зывается законодательство, общие принципы которого могут, к тому же, весьма широко трактоваться судебными органами; во втором случае суд рассматривает конкретную ситуацию исходя из очень четко очерченных критериев оценки правонарушения. Неолиберальный юридический фундаментализм оказывается заложником авторитарного режима в случае коррумпированной судебной системы, но он и сам напрямую нуждается в таком режиме в культурно гетерогенных обществах с конфликтным историческим наследием. Всеобъемлющей и априорно заданной правовой норме должен соответствовать унифицированный и идеологически однозначный политический строй. Карл Поппер и борьба с фальсификацией российской истории Вопреки представлениям Г. О. Павловского, его историософия и прикладная социальная инженерия не представляют из себя особенно изощренный интеллектуальный продукт.2 Его проект контрреволюции в России пока реализовался лишь в части фактической легитимации коррупции (как права политических управляющих распоряжаться частью государственной собственности) и превращении ее в систе2 Ср.: “Мне и так нередко пеняют: слишком вы сложно говорите”. Там же. 353 Ab Imperio, 3/2009 мообразующий фактор режима. Консервативные утопии официаль- ных идеологов и прикладные интересы управления населением одни не могут объяснить то состояние деморализации, которым ответила историческая общественность на правительственную кампанию по борьбе с “фальсификациями истории”. При этом речь даже не идет о скоординированных акциях протеста против идеологического давления на науку: если в стране отсутствует политическая оппозиция, было бы несправедливо требовать солидарного проявления гражданской по- зиции от академической публики. Плачевность состояния российской истории проявилась в ее ответе на реальные или мнимые попытки “фальсификации” – в смысле теории знания Карла Поппера. Как известно, критерием научности теории, отличающей ее от веры и прочих форм нерационального знания, является ее фальсифи- цируемость, то есть возможность ее опровержения при определенных условиях или при расширении базы эмпирических данных. С этой точки зрения указания Дмитрия Медведева о том, что ряд исторических событий не должен подвергаться сомнению, подразумевают не больше и не меньше как отказ от научности знания о прошлом: Есть вещи, которые вообще необходимо, на мой взгляд, воспри- нимать, как канон, допустим, события недавнего времени – Вторая мировая война, Великая Отечественная война, кто что делал, кто на кого нападал, кто выиграл, кто потерял 27 миллионов и так далее. И мы не можем скрывать такого рода догмы, если хотите, или догматы, потому что они уже являются общепризнанными в истории человечества.3 Соответственно, реакция историков на вызовы “фальсификации” нормативного исторического нарратива является тестом на научность их мышления и методов. В этом отношении особенно показательна реакция на архетипический “фальсификаторский” текст: “Ледокол” Виктора Суворова. Опубликованная еще в 1987 г., эта книга уже более двадцати лет служит главным раздражителем для российской охрани- тельной историографии, привлекая то большее, то меньшее внимание. После относительно спокойного периода 1990-х годов со второй по- ловины 2000-х мы наблюдаем резкое обострение “ледоколомахии”. Согласно Попперу, “фальсифицируемость” свидетельствует не об 3 Президент в Великом Новгороде обсудил вопросы сохранения культурного на- следия России (18.09.2009) // http://www.1tv.ru/news/culture/151977 (последнее посещение 30.09.2009). 354 От редакции, “Суверенная демократия” и конец истории истинности гипотезы, но лишь о ее научности. Не допускающие воз- можности суворовской “фальсификации” историки выводят из сферы научного процесса целый комплекс проблем, далеко выходящих за пределы темы гипотетического сталинского “первого удара”: проблему внешнеполитической стратегии СССР; геополитического воображения Сталина и его окружения; представления о сущности и миссии СССР (за пределами официальной коммунистической риторики) и отношения к имперскому наследию; эволюцию военной доктрины; структуру эконо- мики и приоритеты экономического планирования. То же можно сказать о “фальсификаторских” интерпретациях пакта Молотова-Риббентропа, вторжения в Польшу, оккупации балтийских стран, Катыни. По сути, из научного осмысления изымается весь раннесоветский период, включая сюжеты, казалось бы, напрямую не связанные с войной. Помимо фундаментальной ненаучности борьбы с “фальсифика- циями”, вторым главным свойством нового подхода к истории России является его принципиальная вторичность и “реактивность”. Пленных польских офицеров расстреливали потому, что еще прежде поляки по- губили тысячи пленных красноармейцев; пакт с Гитлером заключили потому, что еще прежде был Мюнхен; Польшу поделили с немцами потому, что еще прежде поляки были агрессорами (с XVII века). Наи- вное стремление найти себе алиби приводит к полному отказу от само- стоятельной субъектности – России, ее правителей, лично товарища Сталина, а также современных историков. В этой объясняющей модели самих себя загоняют в колониальную ситуацию, где любое значимое (“историческое”) решение полностью обусловлено чужой высшей во- лей (как правило, зловредного Запада). Индустриализация, заключение пакта, вступление в войну, начало Холодной войны – все объясняется реакцией на инициативы внешнего окружения. Таким образом, Россия лишается не только истории как научной дисциплины, но и Истории как проявления собственной субъектности и воли. Удивительным об- разом, пытаясь помыслить страну как великую державу, которой не указ всякие мировые ориентиры, российские политики и обслуживающие их историки конструируют довольно убогую картину. Их усилиями Россия обрекается на вторичность вечного самооправдания перед “не- другами” и “фальсификаторами”, восприятие себя лишь по контрасту с чужими (и потому неизбежно чуждыми) позитивными сценариями. “Суверенная демократия” с неприкасаемой историей. Главным и самым непосредственным итогом развернувшейся кам- пании по борьбе с фальсификацией истории станет как раз то, чего 355 Ab Imperio, 3/2009 власти всеми силами старались не допустить: принципиальный разрыв общества с советским прошлым. Еще в 2004 году в рамках годовой программы, посвященной проблеме исторической памяти, авторы нашего журнала обращали внимание на сложность радикального отмежевания от советского прошлого. Это объяснялось и тем, что со- ветский режим просуществовал в России и Украине не 12 и даже не 40 лет (как тоталитарные режимы в Германии или в Восточной Европе), а свыше 70 лет, вобрав в себя исторический опыт трех поколений, то есть реальный горизонт актуальной истории наших современников. И тем, что революционный компонент этого режима, ослабевавший в нем с каждым годом, тем не менее способствовал эмансипации и высокой социальной мобильности народа. Наконец, жизненный опыт людей при нем действительно не сводился к преступлениям против человечества, и нельзя забывать о героизме и достижениях миллионов советских людей. Все эти оговорки были справедливы при условии, что мы говорим о проблемной советской истории как о безвозвратно ушедшей в прошлое. Оставалась проблема недостаточно решительных оценок преступлений, более комплексного анализа достижений и по- иска формулы исторического примирения с собственным проблемным прошлым. Однако объявив советскую историю в ее наиболее официоз- ной версии актуальной основой современной политической идентич- ности режима и его граждан, власти поставили российское общество перед выбором: либо идентифицировать себя со сталинизмом в его лубочно-упрощенном изображении, либо, также упрощая проблему, отвергнуть его как фашистский строй. К сожалению, возможность бо- лее нюансированного и продуктивного восприятия истории оказалась упущена, и не по вине историков. ...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 347-355
Launched on MUSE
2015-10-07
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.