In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

367 Ab Imperio, 1/2008 Владимир БЫСТРЮКОВ Евразийская идея и современ- ность. Сборник статей / Под ред. Н. С. Кирабаева, А. В. Семуш- кина, С. А. Нижникова. Москва: Межвузовский центр по изучению философии и культуры Востока, Издательство Российского уни- верситета дружбы народов, 2002. 271 с. ISBN: 5-209-01477-0. В конце XX в. идейное на- следие российской эмиграции, до того в СССР практически не- известное, вернулось к россий- скому читателю. За истекшие два десятилетия было сделано очень много в его изучении: переиз- даны произведения эмигрантов, написаны статьи, монографии, диссертации, проведены кон- ференции. Такое интересное явление русского зарубежья, как евразийство, также пережило ис- следовательский ренессанс.1 И вот какая особенность в его изучении обнаружилась практически сра- зу: и в 1920-30-е, и в 1990-е гг. историография евразийства сразу же политизировалась.2 Быстрый перенос евразийства из строго на- учной в политическую плоскость привел в отечественной истори- ографии к размыванию самого термина, наполнению его смыс- лами, с которыми наследие евра- зийцев не имело ничего общего.3 1 См. обширнейшую библиографию новейших работ: О Евразии и евразийцах / Под ред. А. В. Антощенко. Петрозаводск, 1997, второе издание – 1999; см. также список опубликованных и неопубликованных источников и имеющихся на данный момент работ: В. Ю. Быстрюков. В поисках Евразии: Общественно-политическая и научная деятельность П. Н. Савицкого в годы эмиграции (1920-1938 гг.). Самара, 2007. С. 246-271. 2 О современном аспекте данной проблемы и ее предыстории см.: А. Умланд. Формирование фашистского “неоевразийского” интеллектуального движения в России: Путь Александра Дугина от маргинального экстремиста до вдохновителя постсоветской академической и политической элиты (1989-2001) // Ab Imperio. 2003. № 3. С. 289-304. 3 Отметим, что в новейшей западной историографии подходы заметно отличаются и во многих отношениях могут считаться более продуктивными. См., напри- мер: P. Sériot. Structure et totalité: Les origines intellectuelles du structuralisme en Europe centrale et orientale. Paris, 1999; M. Laruelle. L’idéologie eurasiste russe ou comment penser l’Empire. Paris, 1999; S. Glebov. A Life with Imperial Dreams: Petr Nikolaevich Savitsky, Eurasianism, and the Invention of “Structuralist” Geography // Ab Imperio. 2005. No. 3. Pp. 299-329; S. Wiederkehr. Die eurasische Bewegung: Wissenschaft und Politik in der russischen Emigration der Zwischenkriegszeit und impostsowjetischen Russland. Köln, 2007; I. Martynyuk. Toward Understanding the Art of Modern Diasporic Ideology-Making: The Eurasianist Mind-Mapping of the Imperial Homeland (1921 – 1934) // Journal of the Interdisciplinary Crossroads. 2006. Vol. 3. No. 3. Pp. 93-116. 368 Рецензии/Reviews процесса и особенно стремле- ние евразийцев акцентировать внимание на изучении вопроса о взаимоотношениях восточных и западных элементов в развитии российской государственности и отечественной культуры” (С. 16). Еще одной оригинальной чер- той евразийства, по его мнению, был акцент на азиатском ком- поненте и критика взглядов на Россию как на однозначно евро- пейскую державу. Вместе с тем Омельченко отмечает противоре- чия в концепции, которые ставят эти достижения евразийцев под вопрос. Это и сомнительная про- дуктивность противопоставления Запада и Востока, и условность самих терминов. Основное про- тиворечие евразийства вслед за Г. В. Флоровским и П. М. Бицилли Омельченко видит в попытке ут- верждения православия как ис- тинного христианства, что ведет к отрицанию европейской культуры как таковой. “И тогда справедли- вый протест против издержек за- падничества неизбежно сменялся прямым антизападничеством, от- рицанием многих непреходящих ценностей европейской культуры” (С. 23). В этом евразийцы отсту- пали от славянофилов, В. С. Со- ловьева, Ф. М. Достоевского и К. Н. Леонтьева. В чем же причина столь глубоких противоречий, не позволяющих создать прочную традицию? Ответ звучит в самом Для того чтобы понять, в чем же причина такого положения вещей, следует попытаться ответить на вопрос, что скрывается за терми- ном “евразийство” в современной российской историографии, поче- му идейное наследство этого эми- грантского постреволюционного интеллектуального течения вызы- вает до сих пор столь неоднознач- ную реакцию. Помочь нам в этом должны статьи рецензируемого сборника. Отметим, что он вышел еще в 2002 г., но, несомненно, не потерял своей актуальности и сей- час, поскольку является одной из последних комплексных работ по указанной теме в русскоязычной историографии. Обратимся к некоторым статьям. Так, например, Н. А. Омельченко (“‘Исход к Востоку’: евразийство и его критики”) от- мечает, что “неоднозначность и определенная противоречивость евразийской концепции, равно как и известная путаница неко- торых исходных теоретических установок, породили столь же противоречивую литературу о ев- разийском движении” (C. 10). Неу- дивительно, что автор определяет евразийство как “содружество лю- дей, глядящих в разные стороны при общности чувств и настрое- ний” (С. 11). Наиболее ценными и оригинальными в евразийстве, по мнению автора, являлись идея “цикличности исторического 369 Ab Imperio, 1/2008 начале статьи, где говорится о не- однозначности и определенной противоречивости евразийской концепции. В подтверждение этих слов Омельченко цитирует А. С. Изгоева, по мнению которо- го евразийство П. П. Сувчинского и Д. П. Святополк-Мирского, почти вплотную подошедших к большевикам-сталинцам, – это совсем не то, что евразийство П. Н. Савицкого и Н. С. Трубецко- го, чьи взгляды на религию также различаются. А варианты евразий- ства у Н. Н. Алексеева и Л. П. Кар- савина существенно разнятся, не говоря уже о построениях, пред- ложенных другими участниками движения (С. 11-12). Евразийская концепция, по мнению другого автора сборни- ка, Л. В. Пономаревой (“Вокруг евразийства: споры в русской эмиграции”), – это комплекс идей, которые отделяли Россию от Европы. “Околоевразийский диалог” составляли такие темы, как исторический путь развития Европы, история и назначение ли- берально-демократических форм развития государственности, историческая роль православия, его соотношение с буддизмом, исламом, языческими культами в государственно-географических пределах Евразии, отношение к католицизму и протестантизму, религиям Индии, Китая, Японии, и другие проблемы. Именно они и формировали так называемую “евразийскую идею”. Но такую совокупность тем сложно приве- сти в какое-то единое целое. Объ- единять их могли два фактора: или простое отнесение авторов к евра- зийскому движению, или, что бо- лее содержательно, отталкивание от главной мысли – существования отдельного континента России- Евразии. В подтверждение этим соображениям Пономарева пишет, что “евразийская идея подавляла собою идею славянства” (С. 33), поскольку отодвигала славянские страны в орбиту западной циви- лизации. Пономарева приходит к выводу, что “концепция Евразии выходила из рук евразийцев в весьма незавершенной форме, полной противоречивости, поис- ковых формул, возможных оши- бочных заключений... и открытий” (C. 36). Таким образом, фактиче- ски главная, основополагающая идея евразийцев с самого начала была просто обречена на крити- ку, что, по мнению Пономаревой, являлось для нее “благотворным лекарством, поддерживавшим ее дальнейшее развитие и жизнь” (C. 36). Две статьи В. Я. Пащенко наполнены сдержанным опти- мизмом в отношении развития евразийских концепций. В первой из них (“Монгольский фактор в истории России”) автор на исто- рическом материале пытается 370 Рецензии/Reviews вслед за евразийцами найти до- казательства влияния Золотой Орды на русскую государствен- ность. Автор статьи отобрал из богатой русской историографии те мнения, которые более или менее соответствуют евразийским построениям относительно мон- гольского ига (следует сказать, что он представил и противопо- ложные мнения). Отметим, что в общую картину были включены даже псевдонаучные труды Г. Но- совского и А. Фоменко, а также ссылки на так называемую Веле- сову книгу, споры об аутентич- ности которой как исторического источника продолжаются до сих пор. Их истинность автор прямо не утверждает, но намекает на нее с помощью сопоставления с тео- риями Гоббса и… Коперника (С. 71). Очевидно, что если и принять выводы Носовского и Фоменко относительно монгольского ига, то они не только противоречат евразийской концепции, но про- сто перечеркивают ее. Включение подобного подхода в “широкий спектр научного рассмотрения” (С. 65) автоматически ведет к ис- ключению из него работ евразий- цев, да и других русских ученых. Во второй статье (“‘Европа и человечество’ – катехизис ев- разийства”) автор анализирует ключевую работу Н.С. Трубец- кого “Европа и Человечество”, в которой были заложены методо- логические основы евразийской концепции.4 К ним Пащенко относит мысль о неправомерно- сти абсолютизации европейской культуры и ранжировки других культур по мере их продвижения к европейской. Н. С. Трубецкой считал, как известно, что нельзя сравнивать различные культуры и следует ввести новый принцип равноценности и качественной несоизмеримости всех культур и народов, что приобщение к евро- пейской культуре является скорее злом, чем благом. Очень интерес- но сопоставление евразийства и доктрины Испанидад Рамиро де Маэсту, сделанное автором вслед за Пономаревой. Сход- ство Испанидад и Евразии как интеллектуальных конструктов состоит в том, что они являются отдельными мирами, объединя- ющими различные народы. Мир Испанидад объединяется стихий- но формирующейся культурой и языками: испанским и близким ему португальским. Вторым объ- единяющим моментом является отрицательное отношение к за- имствованию европейских идей. 4 Позволю отметить, что более 20 лет назад полный блестящий анализ этого про- изведения был сделан Николаем Рязановским. См.: N. Riasanovsky. Prince N. S. Trubetskoy’s “Europe and Mankind” // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1964. Bd. 12. S. 207-220. 371 Ab Imperio, 1/2008 Взгляды Н. С. Трубецкого, как считает Пащенко, повлияли на создание доктрины Испанидад, но здесь кроется одно противоре- чие, которое показывает разницу между исторической реальностью и схемами ее восприятия. Евра- зийство, если это некая “реаль- ность”, как доказывает Пащенко, а не просто умозрительное по- строение, исключает само суще- ствование доктрины Испанидад, которая является неотъемлемой частью европейской культуры, – как, возможно, сказал бы любой из представителей евразийского движения. И ее противопоставле- ние европейской культуре есть не что иное, как противопоставление части целому, причем с приписы- ванием последнему изначально отрицательного влияния. Таким образом, любая колониальная империя может создать свою доктрину, направленную на со- хранение империи. Мало того, в самой Евразии, используя различ- ные элементы, можно выстроить другие схемы, создав новые цен- тры притяжения. В качестве кон- тртезиса евразийству и доктрине Испанидад в этом отношении можно, например, смело ставить пантюркизм, панисламизм, пан- славизм.5 В своих статьях (“Истори- ософия евразийства”, “Культура Евразии: этнос и геополитика”) В. М. Хачатурян отмечает, что евразийство, поставив задачей изучение “культурной лично- сти” России-Евразии, органично влилось в одну из стержневых для русской дореволюционной историографии традиций. Эта традиция – анализ самобытности русской культуры, начатая еще славянофилами и продолжавшая- ся в трудах таких ярких исследо- вателей, как Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, Н. А. Бердяев, В. С. Соловьев. Автор выделяет то, что объединяло евразийцев: все они придерживались кон- цепции “мультилинейности все- мирно-исторического процесса, воспринимаемой ими как некая аксиома” (С. 94). Антиевропо- центристский пафос, подпиты- вавший эту концепцию, развивал у евразийцев интерес к теории циклического развития культур. “Выступая противниками пози- тивистской идеи об органической природе культуры, они полагали, что говорить о ее возрастах мож- но лишь метафорически: просто существуют циклические процес- сы, которые распространяются, с одной стороны, на органическую 5 О критике имперского колониализма и постколониальных коннотациях в те- ории Н. С. Трубецкого и работах евразийцев см.: С. Глебов. Границы империи как границы модерна: Антиколониальная риторика и теория культурных типов в евразийстве // Ab Imperio. 2003. № 2. С. 267-291. 372 Рецензии/Reviews жизнь, и с другой стороны, на явления культуры” (С. 95). В. М. Хачатурян отмечает инте- ресный факт: в ряды евразийства были включены ученые разной профессиональной ориентации, что позволило проводить уста- новку на комплексность иссле- дований. Разрабатывая частные проблемы, евразийцы ориентиро- вались на общую, стоявшую перед всеми задачу. Автор выделяет две группы евразийцев, представители которых по-разному оценивали роль тех или иных факторов в развитии культуры. Такие иссле- дователи, как Г. В. Флоровский, Л. П. Карсавин, М. В. Шахматов, на первый план выдвигали религи- озно-нравственное начало. Высоко его оценивая, Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий, Г. В. Вернадский тяготели к анализу геоэтнического и геополитического аспектов куль- турного развития. Оба подхода, как отмечает автор, берут начало в русской историографии. Первая группа восходит к традиции “те- ологии истории” (П. Я. Чаадаев, В. С. Соловьев, Г. П. Федотов, П. Флоренский), вторая – к по- зитивистскому анализу культуры (В. И. Ламанский, Н. Я. Данилев- ский, Л. И. Мечников, П. Н. Ми- люков). В. В. Ванчугов (“Статус фило- софии в евразийском движении”) задался целью выявить фило- софские аспекты евразийской концепции и определить, имело ли классическое евразийство собственную своеобразную фило- софию, или это был “создаваемый соответственно моменту развития движения синтез различных, в том числе и философских идей для объяснения целей движения” (С. 104). Автор сразу обозначает классическое евразийство как “идеологию, обосновывающую необходимость построения кон- тинента Россия-Евразия”, в раз- работке которой участвовали российские эмигранты в период с 1921 по 1929 годы. “Что касается общего характера евразийства, – пишет Ванчугов, – то я исхожу из понимания его как социально- философского движения, ориен- тированного на создание альтер- нативной идеологии в области партийного и государственного строительства с использованием постимперского (российского) пространства” (С. 105). В. В. Ванчугов отмечает тот факт, что, несмотря на заявленный исход к Востоку, в евразийских схемах совершенно не задейство- ваны религиозно-философские концепты восточной культуры. “Таким образом, при геософском и историософском исходе к Вос- току, в философском отношении здесь никаких истоков евразийца- ми обнаружено не было” (С. 108109 ). Автор отмечает отсутствие у евразийцев философии истории. 373 Ab Imperio, 1/2008 Только П. Н. Савицкий предпри- нял попытку возвести евразийство к произведениям старорусской письменности XV – XVI вв. Ван- чугов объясняет это “самоуглубле- ние” радикализацией движения в конце 1920-х годов. А. В. Семушкин (“Идеоло- гические пределы евразийской метафизики”, “Заметки о доктри- нально-организационном статусе евразийства”) концентрирует идейно-политические ориентации и предпочтения евразийцев во- круг идеологемы Третьего пути, “которая в своем политическом прочтении формулируется как срединный, третий максимализм, или максимализм продуктивного синтеза, в равной мере отверга- ющий как правый максимализм (реставрационно-монархиче- ский), так и левый максимализм (коммуно-большевистский), и в то же время ищущий творческого сближения и примирения арха- изирующего традиционализма правых и революционного ради- кализма левых” (С. 148). Автор статьи определяет идеологему “исхода к Востоку” как наиболее вызывающую, имеющую аван- тюрный оттенок. Немаловажно и присутствие “евразийского са- мосознания”, чьим “связующим и конструктивным влиянием отмечены и частности, и целост- ный образ их идеологической концепции” (С. 151). Автор ставит интересную задачу – определить состав и сущностное ядро евра- зийской доктрины как философ- ской через выявление и описание принадлежности евразийства к философии. Семушкин отмечает тот факт, что философии (в при- вычном академическом смысле) в евразийской концепции нет, сами евразийцы пользовались этим термином неосознанно. “Фило- софия… в евразийской доктрине не имеет дисциплинарной само- стоятельности и понимается или по признаку обобщающего мыш- ления (и тогда она занимает место, хотя и почетное, в ряду других наук), или по признаку культовой ориентации сознания (и тогда она сближается, если не отождествля- ется, с религией)” (С. 123). Также он отмечает противоестественное и поэтому призрачное родство таких расходящихся понятий, как идеология и метафизика. Попытки их скрестить привели к тому, что последней стала предписываться роль, чуждая ее призванию, – роль прислужницы в реализации идеологического проекта воз- рождения России. Евразийский проект очень напоминает марк- сизм, только наизнанку, поскольку были изменены фундаментальные аксиомы бытия. Евразийское философствование сводится к попытке построения метафизи- чески обоснованной идеологии. Семушкин считает, что фило- 374 Рецензии/Reviews софию евразийцев не следует рассматривать как коллективный продукт работы философствую- щих единомышленников и что расхождение евразийцев в толко- вании метафизики и метафизиче- ских оснований “универсальной системы” были предопределены самой сложностью проблемы, поскольку диалог с трансцендент- ным персонален по определению и не знает свидетелей. На всем протяжении развития классиче- ского евразийства (до 1929 г.) в нем отчетливо просматривается полоса отчуждения, разделяющая евразийский идейный комплекс на “умозрительную (философ- ско-богословскую) и прикладную (научную и идеологическую) сто- роны” (С. 127). Вместе с тем есть достаточно веские основания го- ворить о евразийской метафизике. Несмотря на декларацию “заката Европы”, евразийцы не могли отказаться от наследия ее фило- софии. Именно поэтому они об- ращаются к философским систе- мам Гегеля и Шеллинга. “В духе их спекулятивной систематики проектируется евразийцами ми- росозерцание новой эпохи, пони- маемое ими непременно как орга- ническое единство идеи” (С.128).6 Путь от идеи к жизни признается верным, но способ нисхождения идеи и практические результаты этого евразийцев не устраивают. Важно, чтобы гносеологическое начало не только мыслилось, но и обладало какой-то жизненной ценностью. Абсолютное начало должно обладать прерогативами абсолютной духовной власти. “Только при таком допущении абсолютное начало будет тем, чем оно, по логике истинной идеологии евразийцев, должно быть: не просто абсолютной иде- ей, которую можно знать или не знать, но идеей-правительницей, превращающей человека как наблюдающего и созерцающего существа в своего добровольного и практически-деятельного под- данного” (С. 129). Отсюда вы- текает архаизирующая интенция евразийского мышления, заклю- чающаяся в придании предвеч- ному началу роли директивной инстанции, программирующей социально-бытовой строй жизни народов. “Во всех их обобщени- ях, прозрениях и проектах (ино- гда отвлеченных и романтиче- ски-мечтательных) преобладают 6 О гегельянстве евразийцев и органицизме как компоненте евразийского мировоз- зрения писал Патрик Серио (P. Sériot. Structure et totalité). Таким образом, евра- зийство является органичным звеном в развитии не только русской, но и мировой философии (то есть европейской). См. также русский перевод его книги: Патрик Серио. Структура и целостность: Об интеллектуальных истоках структурализма в Центральной и Восточной Европе, 1920-30-е гг. Москва, 2001. С. 75-100, 170. 375 Ab Imperio, 1/2008 исторические, геополитические, культурно-исторические и эт- нопсихические реалии, объеди- ненные сквозной и однозначно отмеченной мессианской идеей грядущего духовного возрожде- ния России, а вместе с ней и всего человечества” (С. 149). С. А. Нижников (“Евразийство в контексте истории российской мысли”) делит историю движения на следующие этапы: предысто- рия, классическое евразийство (1921-1929 гг.), позднее евразий- ство, неоевразийство, псевдоевра- зийство. Рассматривая предысто- рию движения, автор указывает на славянофильство, обнаруживает евразийские предчувствия у Н. Я. Данилевского, К. Н. Леон- тьева, Н. Н. Страхова, хотя и упо- минает о различиях, а именно об отказе от идеи славянского един- ства у евразийцев. Значительный вклад в вырождение евразийской идеи, по мнению автора, внес Л. П. Карсавин, ускорив полити- зацию и поляризацию взглядов. Л. Н. Гумилев, по мнению автора, являлся представителем позднего евразийства: он привнес в евра- зийство учение о влиянии био- сферы на процессы этногенеза и теорию пассионарности. Впро- чем, к последней С. А. Нижников относится весьма скептически, называя эту теорию “околонауч- ным мифотворчеством”. Связывая “истинный национализм” с тем или иным ландшафтом, “Гумилев еще более отяготил теорию ев- разийцев натуралистическими и геологическими определениями” (С. 138). Г. В. Жданова (“Перспектива евразийского проекта”) указывает, что “в настоящий момент евразий- ская идея – это, в первую очередь, ответная реакция на попытки навязать России политический курс, отвечающий не столько ее интересам, сколько интересам стран Запада” (С. 174). Сторон- ники евразийского проекта, среди которых называются А. Г. Дугин, В. В. Кожинов, В. В. Малявин, А. С. Панарин, В. Я. Пащенко, Г. Д. Чесноков и другие, одно- временно выступают в роли про- тивников “атлантизма”, провоз- глашают необходимость создания “евразийской сверхдержавы”. Рассматривая взгляды представи- телей этой группы, Г. В. Жданова называет некоторые моменты, объединяющие их: отрицательное отношение к искусственному раз- делению евразийских народов по- сле распада СССР, противопостав- ление “европеизации” сплочению евразийских народов “вокруг осознанной евразийской идеи”. “Сам факт осмысления судьбы России, ее истории по-новому, по- нимание Евразии как общего дома для всех населяющих ее народов является принципиально важным моментом” (С. 177). Жданова от- 376 Рецензии/Reviews мечает, что евразийский проект существует в качестве спектра различных концепций. В частно- сти, она упоминает пять различ- ных моделей: русско-имперское евразийство, базирующееся на русско-тюркском союзе и исходя- щее из безусловного приоритета имперско-православной доми- нанты в создании евразийской империи, модель, основанная на преемственности России по от- ношению к Золотой Орде, евра- зийский проект А. Д. Сахарова, неофашистское евразийство и социалистическо-коммунистиче- ская модель (С. 188-189). Отме- тим, что в статье автор разбирает взгляды и противников “евразий- ского проекта”. Жданова отмечает, что выделя- ется группа исследователей, явно не высказывающаяся по поводу реализации евразийского проекта, а лишь настаивающая на сохране- нии “евразийских духовных цен- ностей”, и главной из них – идеи братства народов Евразии. Но евразийских держав только две – Россия и Казахстан, остальные – или европейские, или азиатские. В конце ее статьи звучат слова о том, что “истинное евразийство” вы- ступает за сильную и неделимую Россию, в которой русские играют главную роль в скреплении наро- дов Евразии. Но вопрос о том, что же такое это “истинное евразий- ство”, остается открытым. Слово “евразийский” фактически никак не связано с классическим евра- зийством и используется лишь как красивая рекламная вывеска. Пять моделей евразийского про- екта вообще никакого отношения к евразийству не имеют. К такому выводу в конце статьи и прихо- дит сама Жданова, когда вслед за М. Г. Вандалковской говорит о не- дооценке евразийского учения как определенной системы взглядов, которая существует в единстве его составляющих компонентов (С. 193). Действительно, если к евразийству относиться как к ком- плексу, то идея его продолжения в современных работах, в первую очередь в трудах Л. Н. Гумилева, теряет всякий смысл, поскольку продолжаются и развиваются как раз отдельные идеи, а не весь ком- плекс. С учетом этого воплощение некоей евразийской идеи в некоем евразийском проекте является не- возможным. С. С. Хоружий считает ев- разийство одним из крупных творческих привнесений в славя- нофильскую идею. “Евразийцы являются последователями ряда славянофильских идей, в частно- сти, соборности, идеи органиче- ского единства, пронизывающего церковь, общество и человека” (С. 259). Евразийские элементы вслед за рядом исследователей (В. Я. Пащенко, З. О. Губбыева, О. Д. Волкогонова, С. М. По- 377 Ab Imperio, 1/2008 ловинкин, С. В. Игнатова) автор находит у К. Н. Леонтьева. К ним относятся бесперспективность либерально-демократических проектов для России, указание на родственную связь русского наро- да с туранскими, финно-угорски- ми и другими народами, крити- ческое отношение к европейской цивилизации. Общий вывод таков: “евразийская концепция – это по- пытка переосмысления прошлого и настоящего России, в основе ее лежит обоснование развития на- циональных основ российского государства” (С. 262). В. В. Кожинов (“О ‘евразий- ской’ концепции русского пути”) говорит, что исходным и главным для евразийцев было “осознание изначальной самостоятельности и принципиального своеобразия всего бытия евразийского субкон- тинента” (С. 194). Вместе с тем, автор считает, что евразийская концепция была подготовлена духовной работой крупнейших представителей русской филосо- фии истории – от П. Я. Чаадаева и Ф. И. Тютчева до К. Н. Леонтьева и Н. Ф. Федорова. Но в целом его статья посвящена не столько ев- разийству, сколько критике запад- ничества и попыток “очернить” русскую историю. Однако Ко- жинов высказывает интересную мысль – “евразийским” является только русский народ, остальные народы, населяющие Россию, от- носятся или к европейским, или к азиатским. Хотя отметим, что сами евразийцы под евразийской нацией подразумевали “многона- родную личность”. М. А. Маслин считает, что современная общественно-по- литическая ситуация в России и странах СНГ способствует акту- ализации наследия Н. С. Трубец- кого и П. Н. Савицкого в форме неоевразийства. К представите- лям последнего Маслин относит, в первую очередь, А. Г. Дугина, хотя отмечает, что у него понятие “Евразия” включает “не только историческую Россию, но и весь одноименный материк” (С. 208). Кратко разбирая его взгляды, автор приходит к выводу, что Дугин “в своем отношении к евразийской доктрине демонстрирует весьма поверхностное знание ‘евразий- ской классики’” (С. 209). Опреде- ленное сходство автор усматрива- ет между евразийцами и европей- скими “новыми правыми”. Однако в целом их концепции обознача- ются как “псевдоевразийство”. Таким образом Маслин приходит к выводу: в неоевразийстве идеи классического евразийства пре- терпели существенное изменение, но определенные черты сходства остались. “Среди перспективных идей евразийцев, получивших так или иначе своеобразное пре- ломление в последующей поли- тической мысли, можно назвать: 378 Рецензии/Reviews объяснение исторического про- цесса исходя из географических, пространственных и геополити- ческих условий, ‘месторазвития’ народов; традиционные духовные ценности, их культивирование и сохранение; развитие рассматри- вались евразийцами как основа сохранения этнического своео- бразия и успешности противо- стояния уравнивающему влиянию западной массовой культуры; представления о необходимости сильной государственной власти для сохранения государственной и экономической независимости” (С. 213). Однако отметим, что эти идеи можно почерпнуть не только у евразийцев. Фактически единственным связующим звеном становится терминология, с коей, впрочем, представители неоевра- зийства обращаются очень вольно. Р. Джангужин (“Центрально- азиатский вектор евразийства”) увязывает возникшую в резуль- тате распада СССР ситуацию и перспективы развития евразий- ства как политического проек- та. “Поиск путей для придания импульса идеям евразийства на новом витке исторического раз- вития России и сопредельных с ней евразийских государств дол- жен сегодня рассматриваться на новом таксономическом уровне, предполагающем актуализацию идей и методов, разработанных за последние десятилетия иссле- дователями, представляющими не одну лишь Россию в ее современ- ных государственных границах, но в контексте всей евразийской цивилизации, неотъемлемыми частями которой стали этносы, тысячелетиями жившие в этом пространстве” (C. 216). Однако далее в статье говорится о пробле- мах реинтеграции постсоветского пространства и об “элементах” славяно-тюркского единства (на- пример, язык “Слова о полку Игореве” по своему лексическому составу, тематическому содержа- нию и внутренней поэтике пред- ставляется автору неким славяно- тюркским историко-культурным феноменом). То есть евразийству приписывается именно то пони- мание, против которого усиленно протестовал тот же Кожинов. Отметим, что такое противоре- чие отражает не разные уровни понимания евразийства, а скорее разные уровни его непонимания, поскольку объяснительная модель безапелляционно смешивается с исторической реальностью. Таким образом, прочтение данного сборника оставляет двой- ственное впечатление: с одной стороны, затронуты важные темы и высказаны интересные взгляды на проблему, и статьи, так или иначе посвященные евразийству 1920–1930-х гг., очень хорошо по- казывают ее сложность и много- плановость. Отметим также осто- 379 Ab Imperio, 1/2008 рожное и взвешенное отношение некоторых авторов к феномену евразийства. С другой стороны, данная публикация как бы фиксирует текущее состояние отечественной историографии, неспособной вы- рваться за пределы дискуссий об интеллектуальном преемстве и околополитических спекуляций, подчас имеющих отдаленное от- ношение к науке. В историческом аспекте очень сложно выделить и анализировать то, что объ- единяло евразийцев: слишком разные люди входили в евразий- ское движение. Поэтому очень сложно говорить и о евразийстве в целом: ведь его представители предлагали множество идей, так какие из них являются собственно “евразийскими”? Очень часто все они сводятся к существованию России-Евразии – отдельного кон- тинента со своим особым путем развития. Но является ли согласие с этим тезисом достаточным для отнесения к евразийству? Между тем, более глубокий анализ по- казывает большие различия и противоречия во взглядах пред- ставителей движения, поэтому вопрос, что же такое евразийство, остается открытым. Сходным образом работы, опубликованные в сборнике, убе- дительно доказывают, что связь между евразийством и “неоев- разийством” имеет формальный характер. Фактически некоторые термины и идеи механически переносятся на современные политические процессы, итогом чего становятся путаница и ми- фотворчество. Вряд ли кто-то из евразийцев согласился бы, напри- мер, с утверждением, что Казах- стан – это “евразийская” страна. Не совсем ясно даже, по какому принципу он объявлен “евразий- ским”. Если по сочетанию евро- пейских и азиатских культурных традиций, то “евразийскими” можно объявить и Японию, и Сингапур – почему бы и нет? Если по наличию большого числа русских жителей, то “евразийски- ми” могут быть объявлены и при- балтийские республики. А если на том основании, что Казахстан расположен на территории и Европы, и Азии, так это вообще противоречит евразийской кон- цепции, которая исходила из наличия третьего материка, в состав которого территориально входят все бывшие советские ре- спублики, а не только Казахстан. Cоглашусь с мнением Маслина: связь между евразийством и “не- оевразийством” скорее терми- нологическая, нежели идейная; “неоевразийство” – это явление конца XX в. и должно рассматри- ваться не в связи с эмигрантским течением 1920-х гг., а в первую очередь – в связи с современными политическими процессами. 380 Рецензии/Reviews Александр ФИЛЮШКИН П. Вандич. Цiна свободи: Iсторiя Центрально-Схiдної Ев- ропи вiд Середньовiччя до сього- дення / Пер. С. Грачовой, под ред. А. Портнова. Київ: “Критика”, 2004. 464 с. ISBN 966-7679-54-3 Автору данной рецензии уже приходилось отмечать важную роль переводческой деятель- Тем не менее сборник имеет важное научное значение. Он по- казывает нам, насколько следует быть осторожными в анализе такого сложного интеллектуаль- ного конструкта, как евразийство, как аккуратно надо использовать терминологию; наконец, он объ- ясняет разницу между схемой, мо- делью действительности и самой действительностью и убедительно демонстрирует опасность их сме- шивания. ности украинских гуманитариев в становлении национального исторического нарратива1 (хотя данный тезис, высказывавшийся как комплимент, почему-то вызвал у некоторых украинских коллег нервную и обиженную реакцию). Перевод знаменитой книги Петра Вандича (стоящей в одном ряду с работами на эту же тему О. Ха- леского,2 Ю. Сюча,3 Л. Вульфа4 и др.), впервые увидевшей свет в 1992 г., призван сыграть особую роль в развитии дискурсов наци- ональной идентичности Украины как европейской идентичности. Вандич стремился ответить на принципиальные и наиболее актуальные вопросы истории региона. Какое место он занима- ет по отношению к Западной и Восточной Европе? Почему он развивался так, а не иначе? Каков вектор его развития? Каков шанс региона сблизиться с западной цивилизацией? Каковы маркеры его развития? Словом, он хотел раскрыть “проклятые проблемы”, над которыми бились поколения польских историков, пытавшихся понять, почему так легко сгинула 1 Александр Филюшкин. Рождение идентичности: “Український гуманiтарний огляд” // Логос. Журнал по философии и прагматике культуры. 2001. № 5-6. С. 178-183. 2 Oskar Halecki. Borderlands of Western Civilization:AHistory of East-Central Europe. New York, 1952. 3 Jenö Szucs. Trzy Europy. Lublin, 1995. 4 Larry Wolff. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, 1994. Русский перевод: Ларри Вульф. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации эпохи Просвещения. Москва, 2003. ...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 367-380
Launched on MUSE
2015-10-07
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.