In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

377 Ab Imperio, 2/2003 Александр СЕМЕНОВ ОТ РЕДАКЦИИ. ДИЛЕММЫ НАПИСАНИЯ ИСТОРИИ ИМПЕРИИ И НАЦИИ: УКРАИНСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА В этом номере Ab Imperio мы продолжаем публикацию серии ма- териалов в рамках проекта “Искусство написания истории империи и нации”. Этот проект посвящен обзору состояния постсоветской истори- ографии в бывших республиках СССР с точки зрения освещения про- блемы имперского и национального прошлого. Рассматривая процесс конструирования прошлого и его исторических границ, публикуемые материалы стремятся поместить работы историков как в диахронный, так и в синхронный контекст интеллектуальных традиций, канонов национальной идентичности и современного нациестроительства. Нынешний номер представляет вниманию читателей дискуссионный форум, посвященный проблемам, дилеммам и парадигмам украинской национальной истории и исторической профессии в современной Укра- ине. Редакторы AI надеются, что этот форум с особой наглядностью продемонстрирует всю сложность написания национальной истории и определения позиции современных историков по отношению к им- перскому прошлому. Признание редакцией AI центральной роли украинской истории для новой дисциплины – изучения империи и национальностей на 378 А. Семенов, От редакции: Дилеммы написания истории империи и нации... постсоветском пространстве – проявилось уже в публикации пере- вода статьи Марка фон Хагена “Имеет ли Украина историю?” в са- мом первом номере журнала.1 С появлением работ А. Каппелера, А. Миллера и М. фон Хагена, украинская проблематика утвердилась как один из “видных национальных вопросов” в российской империи (по выражению Р. Пирсона) и стала “исследовательской лабораторией” для испытания гипотез о природе российского имперского государства и общества. В отличие от польского (тоже “видного национального”) вопроса, “украинский случай” представляет более сложную проблему для исследователей российской имперской истории: границы укра- инского нациестроительства были менее четко очерчены и зачастую смешивались с конкурирующими русским и польским национальными проектами. Множественность идентичностей еще более усложнялась присутствием сильных региональных традиций (особенно в вос- точных частях современной Украины), преимущественно крестьян- ским ферментом нациестроительства и историческим наследием пограничной территории, на которой соседствовали католический, православный и иудейский миры. Все это сделало необходимым рассмотрение религиозного аспекта различных концептуализаций украинской нации, а также учет культурной, лингвистической и религиозной близости крестьянского населения Галиции в Австро- Венгрии и в юго-западном крае Российской империи, на которую настойчиво ссылались украинские нациестроители и озабоченные судьбой многонациональной империи бюрократы. Совокупность вышеперечисленных факторов, влиявших на процесс украинского нациестроительства, свидетельствует о необходимости комплексного и сравнительного исследования истории империи и нации в макро- регионе континентальных империй. Растущий интерес западных исследователей, еще недавно имено- вавшихся “русистами”, к украинской истории убедительно демон- стрирует потенциал национальной истории в деле диверсификации и обогащения истории империи. Национальная история обращает к многонациональному составу имперского общества, позволяет взглянуть на историю империи “снизу” и таким образом выявить ме- ханику имперского управления “сверху донизу”, а также повседневное взаимодействие в социально, культурно и этнически гетерогенном пространстве. Приведем лишь несколько историографических приме1 Ab Imperio. 2000. №. 1. С. 37-51. Ab Imperio, 2/2003 379 ров: работа З. Когута (“Русский централизм и украинская автономия: поглощение Гетманата империей, 1860-1830-е гг.”) расширила наше понимание эволюции российской имперской государственности; не- давно основной тезис этой работы получил развитие в теории “трех ядер” российской государственности К. Мацузато.2 Работа Д. Сондерса (“Украинское влияние на русскую культуру 1750-1850”) обогатила наши представления (во многом следуя тезису П. Н. Милюкова) о культурных взаимодействиях и взаимовлияниях между имперским ядром и окраинами.3 Исследование А. Миллера (“‘Украинский вопрос в политике властей и русском общественном мнении”) стало попыткой взглянуть на дилемму русского нациестроительства с точки зрения русско-украинских отношений.4 В той же мере, в какой украинская история меняет перспективу восприятия истории Российской империи, “новая имперская история” предлагает широкие возможности для контекстуализации нашего по- нимания превратностей нациестроительства, сложносоставных иден- тичностей и разрывов в национальной истории. Находясь в диалоге с национальными историями, “новая имперская история” предлагает альтернативные пути концептуализации гетерогенного исторического опыта. Очевидно, что в своеобразной постсоветской ситуации, вос- принимаемой как освобождение из “тюрьмы народов”, национальная история отождествляется с историей “снизу”, что является прямой противоположностью западноевропейскому пониманию националь- ной истории как доминантного дискурса насилия, исключения и за- малчивания (достаточно вспомнить проект П. Нора “Места памяти”, ревизионистским пафосом которого была историзация памяти и рас- крытие значения историографии как агента конструирования памяти). Однако даже в восточноевропейском контексте национальная история порождает мастер-нарратив, который проводит слишком жесткие экс2 Z. Kohut. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorption of the Hetmanate, 1760s-1830s. Cambridge, 1988; К. Мацузато. Генерал-губернаторства в Российской империи: от этнического к пространственному подходу // Новая имперская история: Сборник статей. М.: Ab Imperio & НЛО, в печати. 3 D. Saunders. The Ukrainian Impact on Russian Culture 1750-1850. Edmonton, 1988; См., также St. Velychenko. National History as Cultural Process. The Interpretation of Ukraine’s Past in Polish Russian and Ukrainian Historical Writing. From Earliest Times to 1914. Edmonton, 1992. 4 А. И. Миллер. “Украинский вопрос” в политике властей и русском общественном мнении. Вторая половина XIX века. СПб., 2000. 380 А. Семенов, От редакции: Дилеммы написания истории империи и нации... клюзивные границы и, выстраивая прогрессивную карту развития нации, вытесняет гетерогенность прошлого. В этом смысле понятие “империалистическая историография” утрачивает свое аналитическое значение, поскольку и схема русской истории (в отличие от более ран- них историографических экспериментов с российской историей И. Г. Георги и даже Н. М. Карамзина), и этно-популистские исторические каноны нерусских национальных движений строятся на той же роман- тической, а позднее – позитивистской трактовке истории как эволюции единого национального тела.5 Оптика национальной истории затрудняет 5 Сегодня налицо интерес к тем течениям российской историографии, которые не следовали нациоцентричному нарративу русской истории. Так, А. Каппелер об- ращается к донациональному дискурсу России как многоэтничного государства, ассоциируемому с И. Г. Георги (Описание всех в Российском государстве обита- ющих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей. В 3 тт. СПб., 1776-1777). Интересные замечания по поводу донациональных концептуализаций истории России высказал Р. Бушко- вич (The Formation of a National Consciousness in Early Modern Russia // Harvard Ukrainian Studies. 1986. No. 10. Pp. 355-76). М. фон Хаген уделяет особое внимание проблематике “федералистской традиции” в российской политической мысли и историографии (которая существовала параллельно с набиравшей все большую силу национальной интерпретацией российской истории). Данная традиция, по мнению фон Хагена, может содержать целый ряд альтернатив нациоцентричному историческому нарративу. (M. von Hagen. Writing History of Russia as Empire: The Perspective of Federalism // Казань, Москва, Петербург: Российская империя взгля- дом из разных углов / Ред. Б. Гаспаров, Е. Евтухова, А. Осповат, М. фон Хаген. Москва, 1997. С. 393-410). В то же время, крайне редки попытки анализа доми- нантного историографического фона (национального нарратива русской истории), альтернативы которому ищут вышеуказанные авторы. Существует необходимость в работах, рассматривающих интеллектуальную генеалогию и консолидацию национального нарратива русской истории (в том же ключе, в каком подобные исследования проводились на западноевропейском материале. См. C. Crossley. French Historians and Romanticism: Thierry, Guizot, the Saint-Simonians, Quinet, Michelet. London, 1993). Существующая литература либо следует установленной традиции обсуждения основных школ российской историографии, либо проcто не разграничивает имперской и национальной характеристики историографических канонов. См., напр., T. Emmons. On the Problem of Russia’s ‘Separate Path’ in Late Imperial Historiography // Th. Sanders. (Ed.). Historiography of Imperial Russia: The Profession and Writing of History in a Multinational State. Armonk, 1999. Pp. 163-187 и др. статьи этого сборника, посвященные российской историографии; M. Bassin. Turner, Solov’ev, and the “Frontier Hypothesis”: The Nationalist Signification of Open Spaces // The Journal of Modern History. 1993. Vol. 65. No. 3. Pp. 473-511. Заметным исключением на этом фоне являются работы С. Беккера, в которых исследуются Ab Imperio, 2/2003 381 рассмотрение таких феноменов, как диаспорные, перемещенные или нетитульные (в соответствии с логикой нациестроителей) группы. Наиболее наглядный пример такой группы на западных окраинах импе- рии – евреи. Национальная история также исключает из рассмотрения протонациональные идентичности, которые, особенно в Восточной Европе – регионе запаздывающей и неполной модернизации, форми- ровались на основе региональных, сословных и конфессиональных маркеров и не имели безусловной связи с национальным языком, территорией и национальным прошлым. Национальная история не подразумевает и изучения того, как империя стимулировала нацие- строительство нетитульных групп через политику сохранения и даже усиления традиционных институтов и обычаев, либо в ходе сознатель- ных геополитических усилий по уравновешиванию конкурирующих национальных проектов. Наконец, из поля нациеориентированной оптики анализа ускользают супранациональные идентичности, кото- рые формировались в результате совместного проживания населения в полиэтничных регионах империи, или в ходе воплощения в жизнь социальных и политических практик имперского гражданства. Таким образом, “новая имперская история” является эклектиче- ским и историографически зависимым методом, который использует “реабилитирующие” подходы национальной истории, но дополняет их более инклюзивным анализом взаимоотношений между регионом, нацией и империей, между социальной и национальной идентично- стями. Она стремится учитывать макрорегиональные характеристики исторического процесса, обращая особое внимание на роль государ- ства в стимулировании и регулировании социальных и культурных процессов, что адекватно отражает относительно большую роль государства в восточноевропейской истории. “Новая имперская исто- рия” предлагает многомерную систему оценки поливалентного воз- действия модернизации в этом регионе, своеобразие которого привело к специфическому смешению модерных и домодерных социальных идентичностей.6 “Новая имперская история” – это также “археология” политические и культурные функции нациоцентричного нарратива русской истории. См., напр., S. Becker. Contributing to a Nationalist Ideology: Histories of Russia in the First Half of the Nineteenth Century // Russian History. 1986. Vol. 13. No. 4. Pp. 331-353. 6 Эти аспекты истории Российской империи и СССР рассматривались в четырех тематических номерах Ab Imperio в 2002 г., в рамках общей годовой темы “Российская империя/СССР и парадоксы модернизации”. 382 А. Семенов, От редакции: Дилеммы написания истории империи и нации... знания об империи, понимаемая в духе постструктуралистской фукол- дианской парадигмы, подвергающей деконструкции базовые и норма- тивные идеи социальных наук.7 Несмотря на отсутствие консенсуса по вопросу о применимости фуколдианских подходов к российской имперской истории, огромен потенциал данного метода для ревизии недавно сформировавшейся ортодоксии в оценке Российской империи как политического, культурного и социального пространства, четко поделенного по национальным – и только национальным – линиям. Археология знания об империи создает интеллектуально богатую почву для историцизации процессов национальной аппроприации комплексного прошлого в полиэтничных регионах и имперских го- родах (Санкт-Петербурге, Варшаве, Одессе, Вильно, Киеве, Баку и т.д.). Именно археология знания об империи позволяет восстановить палимпсест социальных идентичностей (региональных, конфесси- ональных, сословных), которые обычно встраивают в телеологию строительства нации. Она же делает возможным контекстуализацию процесса конструирования национального прошлого через историогра- фию как целенаправленное действие и часть политической борьбы. Именно этот последний аспект постструктуралистского модуса на- писания “новой имперской истории” заслуживает особого внимания. Довольно часто понятие “имперская история” воспринимается как попытка толкования или даже возрождения политического простран- ства через отрицание национальных разделений в диахронической перспективе – разделений, на которых основаны все антиимперские национальные историографии.8 Подобное восприятие явно указыва7 Другое прочтение Фуко представлено в работе А. Миллера (см. особенно Введение в: “Украинский вопрос” в политике властей и русском общественном мнении. Вто- рая половина XIX века. СПб., 2000). Миллер принимает фуколдианское понимание дискурса как нормативной версии модерности. Применительно к рассматриваемой им теме это – современный мир, разделенный преимущественно по национальным линиям. Задача “новой имперской истории” формулируется на основании крити- ческой части постструктурализма Фуко, в центре которой – деконструкция норма- тивных версий модерности посредством историцизации возникновения модерных практик и норм социальной жизни. Об игнорировании критического компонента постструктуралистской теории в постсоветских гуманитарных дисциплинах см.: С. Глебов, М. Могильнер, А. Семёнов. “The Story of Us: Прошлое и перспективы модернизации гуманитарного знания глазами историков // Новое Литературное Обозрение. 2003. № 59. С. 190-210. 8 Однако следует признать, что подобные намерения присутствуют в псевдонаучных писаниях некоторых российских публицистов. Статья Игоря Мартынюка в историографической рубрике настоящего номера упоминает некоторые из них. Ab Imperio, 2/2003 383 ет на позитивистские и марксистские основания методологических принципов постсоветской историографии, на неспособность многих профессиональных историков дистанцировать собственное научное исследование от политического дискурса. Это, в свою очередь, иллю- стрирует своеобразие политического языка национализма в Восточ- ной Европе (на данной стадии его развития), который определяется образами национального прошлого, а не, скажем, правоведческими дискурсами. Присутствует здесь и традиционная парадигма исто- рического знания, незатронутая новаторскими течениями “истории снизу”, микроистории, постструктуралистской антропологии, устной истории, другими словами – критическими и демократизирующими течениями внутри марксистской и постмарксистской мысли. В рамках традиционной исторической парадигмы история безгосударственных народов (какой бы далекой и неоднозначной не была искомая госу- дарственность), не имевших аристократических корней и элитарной культуры, воспринимается как не совсем легитимная, ибо базируется на якобы недостаточно богатом национальном историческом опыте. Подобное отношение профессиональных историков часто перерастает в мифотворчество и, что еще более важно, перечеркивает потенциально плодотворные направления анализа национальных, супранациональных и ненациональных аспектов исторического процесса в империи. Фор- мируя дисциплину “новой имперской истории”, издатели AI надеются, что она не станет полем битвы “слов, превращенных в штыки”. Нам видится динамичная область научных исследований и теоретической рефлексии, особенно важной в ситуации, когда вопросы межэтнических отношений и имперского наследия становятся все более актуальными и болезненно чувствительными. По мере того, как проект “новой имперской истории” оформ- лялся на страницах AI, издатели осознавали важность критического рассмотрения национальных историографий и соответствующих им канонов национальной идентичности. В той же мере, в какой империя является пространством взаимодействия, “новая имперская история” представляет собой диалог между различными интеллектуальными традициями – диалог, помогающий историкам лучше представить комплексную природу национальной и имперской истории. Важность “украинского случая” в истории Российской империи и сложность налаживания плодотворного диалога между российскими и укра- инскими историками побудили нас организовать настоящий форум по украинской историографии. Это решение также определялось 384 А. Семенов, От редакции: Дилеммы написания истории империи и нации... тематическим фокусом номера, посвященного политическим и эконо- мическим миграциям, ссылке и изгнанию. “Украинский случай” осо- бенно ярко высвечивает специфику интеллектуального производства в эмиграции и диаспоре и его воздействие на развитие постсоветской историографии. Материалы форума не ставят задачу затронуть все аспекты по- литики идентичности и историописания в Украине. Они, скорее, выявляют ключевые проблемы и дискуссии, которые формировали историческую профессию и дискурсивное производство национально- го прошлого. Ярослав Грыцак предлагает обзор институционального и концептуального развития украинской историографии, которую он рассматривает в свете модернизации исторических исследований и профессионального сообщества, диверсификации исторической ме- тодологии и становления национальной парадигмы интерпретации прошлого Украины.9 Тот факт, что в постсоветской Украине процветает этнопопулистский канон украинской истории XIX века, дает Грыца9 Интересно наблюдение Грыцака о модернизации исторического знания в постсоветской России под влиянием интернационально интегрированной Московско-Тартусской семиотической школы, что уже обсуждалось в одном из историографических форумов Ab Imperio: 2002. № 1. С. 470-554. А. Семенов, Д. Усманова и М. Долбилов – в ходе работы семинара Ab ImperioCEP “Новая имперская история России”. Москва, 3-4 мая 2003 г. На семинаре обсуждалась концепция новой имперской истории в контексте современной историографической ситуации в России и за рубежом. Ab Imperio, 2/2003 385 ку повод для критического рассмотрения оснований национальной парадигмы и постсоветской аппроприации наследия национальной историографии. Грыцак отвергает упрощенную и примордиалист- скую интерпретацию национального историографического канона и реконструирует его комплексную историю как историю альтернатив- ных подходов к национальному прошлому. По мнению автора, такое многофакторное и контекстуализированное прочтение национальной историографии вместе с пересмотром и обогащением исторической методологии создаст новые основания для национальной истории. Она станет более восприимчивой к комплексной природе украинской истории, к ее восточноевропейскому и имперскому контекстам. Статья Георгия Касьянова разбирает феномен, названный им “нормативной историографией”, – своеобразный синтез этнопопу- листского исторического канона, советского наследия и постсовет- ских научных и политических дискурсов. В статье анализируются причины трансформации альтернативного и оппозиционного канона идентичности (раннюю – перестроечную – стадию развития которого рассматривает Грыцак) в доминирующий модус восприятия украин- ского прошлого. Касьянов настроен более критически к националь- ной исторической парадигме, отмечая ее ограничения. Указывая на новейшие работы Я. Грыцака и Н. Яковенко как на высшую точку национального историописания в современной Украине, Касьянов призывает к критическому анализу национального канона, который, по его мнению, позволит сформулировать новые альтернативные парадигмы для украинской исторической науки. Наталья Яковенко обращается к истории украинской исторической мысли, делая осо- бый акцент на историографическом тропе пограничности Украины между Востоком и Западом. Яковенко прослеживает развитие этого концепта (и его политические импликации) и его влияние на симво- лическую географию Европы в целом. Она обращает внимание на то, что в ходе историографического развития “фронтирность” Укра- ины переместилась к европейскому локусу, что, по мнению автора, уменьшило потенциальные возможности концепта Украины “между Востоком и Западом”: с ориентацией преимущественно на “западный” локус стало сложнее преодолевать экслюзивные границы националь- ной истории и создавать сбалансированный и компаративистский нарратив украинского национального прошлого. Томас Прымак и Андрей Заярнюк анализируют развитие украинской историографии и парадигмы национальной истории в контексте развития украинской 386 А. Семенов, От редакции: Дилеммы написания истории империи и нации... диаспоры, а также неоднозначное влияние диаспоры (отмеченное также Грыцаком и Касьяновым) на историографическую ситуацию в постсоветской Украине. ...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 377-386
Launched on MUSE
2015-10-07
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.