In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

Ab Imperio, 3/2001 419 Ханс КОН ИДЕЯ НАЦИОНАЛИЗМА* 1 Национализм в современном понимании этого термина не старше второй половины восемнадцатого века. Его первой великой манифе- стацией стала Французская революция, придавшая этому новому дви- жению все возрастающую динамическую силу.1 Национализм, тем не *© Hans Kohn. В настоящий перевод включены Введение и часть Главы VII из ра- боты Ханса Кона “Идея национализма.” Перевод выполнен по изданию: Hans Kohn. The Idea of Nationalism. New York, 1944. Pp. 3-24, 329-334. Перевод Н. Гле- бовой. 1 Большинство историков единодушны в вопросе о современном происхождении национализма: “Национализм – дитя Французской революции.” (G. P. Gooch. Studies in Modem History. 1931. Р. 217); “Национализм молод, очень молод.” J. H. Hayes. Essays on Nationalism. New York, 1926, and passim. См. также Halvdan Koht. I’Esprit national et 1'idée de la souveraineté du people // Bulletin of the International Committee of Historical Sciences. 1929, Vol. II. Part 11. Pp. 217-224; Sydney Herbert. Nationality and Its Problems. London, 1920; Waldemar Mitscherlich. Der Nationalismus Westeuropas . Leipzig, 1920; Kurt Stavenhagen. Kritische Gänge in die Volkstheorie // Abhandlungen der Herder Gesellschaft und des Herder Insrituts. Band V. Riga, 1936; H. A. L. Fisher. The Common Weal. London, 1924. P. 195; Friedrich Meinecke. Weltbüwgertum und Nationalstaat. 3rd ed. Munich, 1915. S. 5f.; James Bryce. Studies in History and Jurisprudence. Vol. 1. Oxford, 1901. P. 268. Интерес к национализму прошлого возник в связи с присутствием национализма в современности, в наших мыслях, что заставляет нас видеть проявления национа- лизма во всем и везде. Профессор А. Т. Уалек-Чемецки (Le Rôle de la nationalité dans 1'histoire de l’antiquité // Bulletin of the International Committee of Historical Sciences. 1929, Vol.II. Pp. 303-320) выступает против позиции Эдуарда Мейера, со- гласно которой в определенные периоды времени только евреи, иранцы и греки достигли полноты национализма. Уалек-Чемецки считает, что у греков и римлян национализм так и не развился, в то время как у вавилонян, египтян и других вос- точных народов он достиг полного расцвета. Х. Кон, Идея национализма 420 менее, проявился почти одновременно в нескольких европейских стра- нах в конце XVIII века – пришло его время в эволюции человечества. Хотя Французская революция явилась одним из наиболее влиятельных факторов, способствовавших его распространению, её не считают да- той рождения национализма. Подобно всем историческим движениям, национализм глубоко укоренен в прошлом. Экономические, социаль- ные и интеллектуальные предпосылки его появления вызревали нерав- номерно в разных странах в течение столетий. Невозможно оценить важность и приоритет каждого из необходимых условий формирования национализма. Они прочно взаимосвязаны и взаимозависимы. Хотя ис- торию созревания тех или иных предпосылок можно проследить в от- дельности, результат разделить невозможно. Если аналитические ис- следовательские процедуры и позволяют это сделать, то в реальности тенденции, приведшие к появлению национализма, сплетены нераз- рывно. Национализм невообразим без предшествующей ему идеи народно- го суверенитета, без полного пересмотра позиций правящего и управ- ляемого, классов и каст. Для появления национализма необходимо бы- ло новое, секуляризированное восприятие общества и природы, их раз- деление посредством новой науки естествознания и нового всеобщего закона, согласно Гроцию и Локку. Возникновение третьего сословия с неизбежностью вело к слому традиционализма в экономической жиз- ни, это сословие способствовало тому, что жизнь, язык и искусство на- рода постепенно замещали цивилизацию правящих слоев, то есть зна- ти. Этот новый класс оказался гораздо меньше связан традицией, чем знать или духовное сословие, он представлял новую силу, готовую по- рвать с традицией на идеологическом уровне еще решительнее, чем в реальности. С момента своего появления третье сословие претендовало на то, чтобы представлять не только новый класс и его интересы, но и весь народ. В странах типа Великобритании, Франции и Соединенных Штатов, где третье сословие набрало силу уже в восемнадцатом веке, национализм показал себя, в основном, в политических и экономиче- ских изменениях (хотя его проявления этим не ограничивались). Там же, где третье сословие было слабым и к началу XIX века находилось в зачаточном состоянии, как в Германии, Италии и у славянских наро- дов, национализм проявил себя преимущественно в культуре. Понача- лу этот культурный национализм концентрировался не столько на идее национального государства, сколько на культивировании народ- ного духа (Volksgeist) и его проявлений в литературе и фольклоре, в родном языке и в истории. Укрепление третьего сословия, наряду с по- Ab Imperio, 3/2001 421 литическим и культурным пробуждением масс, в течение девятнадца- того века привело к тому, что этот культурный национализм постепен- но перерос в стремление к формированию национального государства. Рост национализма – это процесс интеграции народных масс в об- щую политическую форму. Поэтому национализм предполагает суще- ствование, в реальности или в идеале, централизованной формы прави- тельства, обладающего юрисдикцией над обширной и отдельной тер- риторией. Такая форма была создана абсолютными монархами, кото- рые и задали динамику развития современного национализма. Фран- цузская революция унаследовала и продолжила централизаторские устремления монархов. Но она также наполнила централизованную структуру государства новым духом и придала ей силу сплоченности, до той поры неизвестную. Трудно представить себе национализм в XVI-XVIII веках, до возникновения современного государства. Нацио- нализм воспринял современную форму государства, но изменил ее, обогатив новым восприятием жизни и новым религиозным пылом. Что касается внутреннего механизма роста национализма, то он ис- пользовал некоторые древнейшие и примитивнейшие человеческие чувства, игравшие важную роль в формировании социальных групп в истории. В человеке есть естественное стремление – под “естествен- ным стремлением” мы подразумеваем тенденцию, порожденную соци- альными условиями во времена доисторические и кажущуюся нам ес- тественной – любить то место, где он был рожден или провел детские годы; любить его окрестности, климат, очертания холмов и долин, рек и лесов. Мы все подвластны этой безграничной силе привычки, и даже если нас притягивает неизвестное и влекут перемены, мы находим по- кой в умиротворяющем мире привычного. Легко себе представить, что человек отдает предпочтение именно своему языку как тому единст- венному, который он полностью понимает, и который ассоциируется у него с “домом.” Он предпочитает родные обычаи и родную пищу чу- жим, кажущимся ему непонятными и неудобоваримыми. Путешест- венник, утомленный длительным пребыванием в чужих краях и кон- тактами с чужими народами, с чувством ликования возвращается до- мой, к своему стулу и своему столу. Не удивительно, что он гордится качествами собственного характе- ра и с легкостью верит в их превосходство. Если, с его точки зрения, цивилизованные люди (такие, как он сам) отличаются именно такими качествами, то логично предположить, что эти качества и есть единст- венно приемлемые для человеческих существ. С другой стороны, кон- такт с чужаками, наблюдение за их странными, незнакомыми и поэто- Х. Кон, Идея национализма 422 му кажущимися опасными обычаями, пробуждает недоверие ко всему чужеродному. Но это же недоверие питает ощущение собственного превосходства, а иногда и открытую враждебность к чужому. Чем примитивнее люди, тем сильнее их недоверие к чужакам и, соответст- венно, тем сильнее их групповое чувство. В поэме “Чужой” Редьярда Киплинга находим это чувство: The Stranger within my gate, He may be true or kind, But he does not talk my talk I cannot feel his mind. I see the face and the eyes and the mouth, But not the soul behind.2 Эти чувства существовали всегда. Они не формируют национализм; они соотносятся с определенными вещами – территорией, языком, происхождением – которые мы также находим в национализме. Но там они полностью трансформированы, наполнены новыми эмоциями и помещены в более широкий контекст. Они – естественные элементы, из которых формируется национализм; но национализм – не естествен- ный феномен, не продукт “вечных” и “натуральных” законов; национа- лизм – это результат роста социальных и интеллектуальных факторов на определенном этапе истории. Допустимо сказать, что какое-то чув- ство национальной принадлежности существовало и до рождения со- временного национализма – чувство, неравное по глубине и частоте проявления в разные времена: в некоторые эпохи почти полностью ис- требленное, в другие – более или менее ясно проявляющееся. Тем не менее, в целом оно было неосознанным и невыраженным, не воздейст- вовало на мысли и действия людей глубоким и всепроникающим обра- зом. Отчетливо это чувство проявлялось только случайно, у отдельных личностей или у отдельных групп людей, порою – под давлением или в результате провокации. Оно не определяло цели и поступки людей в течение какого-либо длительного времени. Оно не являлось целена2 Чужак у моих ворот, Он может быть честен и добр, Но что о мыслях его заключить – Чужой у него разговор. Вижу лик, и глаза, и рот Но души мне не различить. Rudyard Kipling. The Stranger. (Перевод С. Глебова) Ab Imperio, 3/2001 423 правленной волей, сплавляющей индивидуумов в единство эмоций, мыслей и действий.3 До эпохи национализма люди очень редко обращали внимание на тот факт, что один и тот же язык используется на значительной терри- тории. На самом деле, это не был тот же самый язык: несколько диа- лектов существовали бок о бок, иногда непонятные для жителя сосед- ней провинции. Устный язык принимался как сама собой разумеющая- ся реальность. Ни в коем случае он не рассматривался в качестве поли- тического или культурного фактора, а тем более в качестве объекта по- литической или культурной борьбы. В средние века многочисленность языков объяснялась библейским текстом как последствие греховности человека и Божье наказание за постройку Вавилонской башни. Значи- мость языка ощущалась в пограничных районах и в ходе экспедиций и путешествий. Там становился очевидным чужеродный характер груп- пы, говорящей на незнакомом языке, и многие народы впервые осозна- вались как чужие и назывались иноязычными. Греческое слово barbaros (обозначаюшее “чужой” или “иностранный” и, соответсвенно, “грубый” и “невежественный”), вероятно, проистекало из понятия “косноязычие” или “неспособность понятно разговаривать” – слово, схожее с санскритским Barbara, означавшим “косноязычный” или “не- арийский”. Славяне назвали германцев, с которыми они вступили в контакт, немцы, “немые” – люди, которых никто не понимает. Человек, говорящий на непонятном языке, казался пребывающим за чертой ци- вилизации. Но язык воспринимался славянами и другими народами как объективная реальность, а не как культурное наследие. Язык, служив- ший для передачи по наследству сокровищ духовной культуры – в средневековой Европе так же, как в исламской цивилизации, в Индии и 3 Джон Оксмит пишет о национализме как о чем-то, что “подавляющее большин- ство цивилизованных людей считает самым священным и всепоглощающим вдох- новением в жизни,” и как о “наиболее чреватом явлении современной политиче- ской эволюции.” (John Oaksmith. Race and Nationality: An Inquiry into the Origin and Growth of Patriotism. New York, 1919. Р. viii f.). Его определение национализма подходит только для периода, начавшегося с Французской революцией. Тогда и только тогда национализм стал вдохновением для “цивилизовaнных людей”. Мож- но даже утверждать, что определенный народ становится частью “современной” цивилизации тогда, когда он проникается духом национализма. Китайцы были ци- вилизованными и до того, как большинство из них прониклось националистиче- скими чувствами в двадцатом веке, когда они вошли именно в “современную” ци- вилизацию. Национализм – сверстник “современной” цивилизации, хотя, конечно, речь не идет о цивилизации вообще. Х. Кон, Идея национализма 424 в Китае, – обычно отличался от языка, на котором говорил народ: его специально изучали, им владели только представители образованного класса. Даже если это не был язык другого происхождения, он обычно являлся столь архаичным и насыщенным многообразными, чисто лите- ратурными, классическими ассоциациями, что лишь небольшая группа людей могла его понимать. До эпохи национализма язык очень редко выделяли как фактор, на котором строились престиж и власть определенной группы. До по- следних двух столетий иностранные языки оставались языками, ис- пользуемыми официальными кругами, учеными и высшим классом. Упомянем только один, крайне показательный, акт: бретонские сосло- вия, очень ревниво относившиеся к своей независимости, тем не менее говорили по-французски, и в “Акте Объединения в Целях Защиты Сво- бод Бретони” 1719 года бретонские представители не упомянули язы- ковые претензии. Переводы Библии в протестантских странах были предприняты не по каким-то националистическим мотивам, но исклю- чительно по религиозным. Королева Елизавета повелела перевести Библию и молитвенник на уэльский язык, а также проводить церков- ные службы на уэльском языке, чтобы освободить уэльсцев от “неве- жества папства”. С ростом национализма в следующих столетиях, ко- гда религия все еще доминировала, но уже проявлялись ростки нового миропонимания, переводы Библии воздействовали на рост националь- ного чувства и усиление значимости национального языка, который становился все более и более важным культурным элементом, средст- вом распространения всеобщего образования и расширения влияния массового печатного слова. В то же время унифицировались формы языка, распространяясь все шире и шире, подчиняя себе новое про- странство, поглощая местные диалекты или вытесняя их на задний план. Создавшееся в результате этого долгого и трудного процесса моно- языковое пространство стало объектом любви для его населения. Та- ким образом, любовь к родине, признаваемая сутью патриотизма, не является “естественным феноменом, но искусственным продуктом ис- торического и интелектуального развития.” Родина, которую человек любит “естественно” – это его родная деревня, долина или город, ма- ленькая территория, знакомая ему до мельчайших деталей, связанная с личными воспоминаниями, место, в котором он прожил всю свою жизнь. Территория, населенная группой людей, образующих нацию в современном понимании этого слова, территория, зачастую характери- зующаяся различиями в ландшафте и климате, была практически не- Ab Imperio, 3/2001 425 знакома обычному человеку, ее узнавали только благодаря рассказам путешественников, но до эпохи национализма путешествия были дос- тупны только очень маленькой части населения. Вольтер, живший до этой эпохи, отмечал, что “чем больше становится родина, тем меньше ее любят, ведь разделенная любовь ослабевает. Невозможно нежно любить многочисленное семейство, с членами которого лично не зна- ком.” Национализм не является гармоничным естественным чувством, идентичным любви к семье и дому, как утверждают некоторые ученые, находящиеся под влиянием Аристотеля.4 Часто любовь человека срав- нивают с расходящимися кругами: первый круг – его семья, далее – его деревня, его родные или племя, нация и, наконец, человечество и выс- шее добро. Но любовь к дому и семье – это конкретное чувство, дос- тупное каждому в повседневной жизни, в то время как национализм (а космополитизм даже в большей степени) – это весьма комплексное и изначально абстрактное чувство. Оно приобретает эмоциональную те- плоту настоящего чувства только в ходе исторического развития, когда посредством унификации образования, возникновения экономической взаимозависимости и соответствующих политических и социальных институтов происходит интеграция масс и их идентификация с орга- низмом, который слишком огромен для индивидуального опыта. На- ционализм, то есть наша идентификация с жизненными устремлениями бесчисленных миллионов людей, которых мы никогда не узнаем лич- но, с территорией, с которой мы никогда полностью не ознакомимся, качественно отличается от любви к семье и дому. Он сродни любви к человечеству или земному шару. И то и другое принадлежит к особому типу любви, который Ницше (“Так говорил Заратустра”) назвал Fernstenliebe – любовь к дальнему, в отличие от Nächstenliebe – любви к ближнему.5 4 См. Ignaz Seipel. Nation und Stаat. Vienna, 1916. Аристотель под государством или отчизной понимал нечто легко распознаваемое как реальность в ежедневных контактах. Государство должно населять не менее десяти и не более тысячи жителей. Aristotle. Ethics. Cambridge, 1934. IX, 10, 3. Огромные империи варваров он не считал настоящими государствами. Aristotle. Politics, Cambridge, 1944. VII, 4. 5 Роберт Михелс (Robert Michels. Der Patriotismus: Prolegomena zu seinersoziologiscben Analyse. Munich, 1929. S. 88) отмечает, что die Fernstenliebe расширяется от патриотизма к интернационализму. Тогда патриотизм и интернационализм обла- дают общей чертой – отсутствием физического контакта – и для чувствующих, и для сочувствующих. И то и другое является продуктом исторического развития и воздействия образования. Уильям Хазлитт также отметил исторический характер Х. Кон, Идея национализма 426 Жить на одной территории, в одинаковых природных условиях и, что менее существенно, но все же важно, переживать общую историю и находиться под влиянием общих законов – значит приобретать неко- торые общие воззрения и свойства, часто называемые национальным характером. В мировой литературе всех времен можно встретить ха- рактеристики разных народов, таких, например, как галлы, греки, нем- цы или англичане. В начале восемнадцатого века, когда англичане счи- тались народом, наиболее склонным к революции и переменам, Воль- тер писал: “Французы считают, что правительство этого острова более беспокойное, чем море, которое окружает этот остров, что, безусловно, истинно”.6 Сто лет спустя мнения по поводу англичан и французов пе- ременились на прямо противоположные. Теперь англичан стали счи- тать – и таково же было их собственное мнение о себе – бесстрастной нацией, гордящейся своим неприятием насильственных революций. Это мнение сохранило силу до сих пор, в то время как французов стали воспринимать как народ, легко поддающийся ревоюционным перево- ротам. Похожая перемена произошла и в отношении к немцам. Сто лет на- зад их считали милыми и совершенно непрактичными людьми, подхо- дящими для занятий метафизикой, музыкой и поэзией, но негодными для современной промышленности и бизнеса. Сейчас количество ме- тафизиков, музыкантов или поэтов среди немцев весьма незначитель- но, но, с другой стороны, они стали достаточно удачливыми и безжа- лостными задирами, а также требовательными и умелыми хозяевами в современном производстве и бизнесе. Монголы под управлением Чин- гиз-хана были известны своей воинственностью, они покорили всю патриотизма (William Hazlitt. On Patriotism: A Fragment, written Jan. 5, 1814 // A. R. Waller and Arnold Glover (Eds.). Collected Works. Vol. 1. London, 1902. P. 67): “Пат- риотизм в больших государствах в наше время есть и должен быть порождением интеллекта, а не результатом физической привязанности к местности. Патриотизм, в строгом значении этого слова, является не естественной или личной привязанно- стью, но законом нашего рационального и морального естества, усиленным опре- деленными обстоятельствами и ассоциациями, но не рожденным и не вскормлен- ным ими. Невозможно представить, чтобы мы испытывали личную привязанность к шестнадцати миллионам человек, а тем более к шестидести миллионам. Мы не можем быть привычно привязаны к местам, которые мы никогда не видели и к лю- дям, о которых мы никогда не слышали. Не является ли слово “англичанин” общим термином так же, как “человек”? Не имеет ли оно множества различных значений?” 6 Voltaire. Letters Concerning the English Nation. Letter VIII. London, 1773. P. 55. Ab Imperio, 3/2001 427 Азию и половину Европы. В XVI столетии, после принятия ламаист- ского буддизма, их старый дух был полностью сломлен, и они превра- тились в мирных и набожных людей. Под влиянием советского прав- ления и революционной пропаганды дикие инстинкты этого племени пробудились, в монголах стало оживать сознание, способное сломать религиозные запреты. Суждения наблюдателей о характере тех или иных народов до оп- ределенной степени зависят от конкретных политических обстоя- тельств и личных особенностей наблюдателя. Крайности восприятия можно проиллюстрировать, с одной стороны, утверждением Генри Морлея о том, что “в литературе любого народа, при всех контрастах форм, вызванных меняющимися социальными факторами, эти формы, от первой до последней, раскрывают нам один единственный нацио- нальный характер”, а с другой стороны – мнением Д. М. Робертсона, согласно которому “нация, представленная в виде извечного антропо- морфного существа есть, по большому счету, просто метафизическая фантазия.” Между этими двумя крайностями находится вполне прием- лемая компромиссная позиция Фрэнсиса Гэлтона, считающего, что “разные стороны многогранного характера человека реагируют на раз- личные воздействия окружающей среды, таким образом один и тот же человек, а уж тем более один и тот же народ, может проявлять себя по- разному в разные времена”.7 Люди и их характеры невероятно сложны: 7 Henry Morley. English Writers. Vol. 1. New York, 1887. P. i; J. M. Robertson. The Evolution of States: An Introduction to English Politics. London, 1912. P. 285; Sir Francis Galton. Inquiries into Human Faculty and Its Development. New York, 1908. P. 128. Национализм – стремление к формированию национальности или к членству в на- циональности – сам по себе выступает фактором в формировании национального характера. Это можно ясно проследить в процессе американизации иммигрантов, приобретающих во втором или третьем поколении совершенно новые жизненные позиции и черты. В этом, как и во всем остальном в истории и общественной жиз- ни, мы находим постоянное взаимодействие причины и следствия. Психология национальностей была разработана Морицем Лазарусом и Хейманном Штейнталем в Zeitschrift für Völkerpsychologie und Sprachwissenschаft. Berlin, 18601890 . Они рассматривали групповое сознание как слияние индивидуальных созна- ний, функционирующих как единое целое. См. Также Alfred Fouillé. Esquisse phychologique des peuples européens. Paris, 1902; Wilhelm Wundt. Die Nationen und ihre Philosophie. Leipzig, 1915 (его десять томов о Völkerpsychologie являются в большей степени трудом по этнографии); Eduard Wechssler. Esprit und Geist: Versuch einer Wesenskunde des Deutschen und des Französen. Bielefeld, 1927; Michael Demiashkevich . The National Mind: English, French, German. New York, 1938; Elias Hurwicz. Die Seelen der Völker. Gotha, 1920. Х. Кон, Идея национализма 428 чем сложнее характеры, тем менее примитивны люди. Это правило еще более справедливо для такого сложного организма, как нация. Неверо- ятное множество индивидуумов складывается в нацию; в течение сво- ей жизни нация подвержена огромному количеству разнообразных воздействий и влияний, которые меняют и формируют ее, ведь рост и изменение являются законами, справедливыми для всех исторических феноменов. 2 Национализм – это прежде всего и в основном способ мысли, тво- рение сознания, которое становилось все более и более общим, начи- ная со времен Французской революции. Интеллектуальная жизнь чело- века определяется эгоцентризмом в той же степени, что и группоцен- тризмом. И то и другое – комплексное состояние ума, которое возника- ет через опыт дифференциации и противопоставления Я и окружающе- го мира, мы-группы и тех, кто к ней не принадлежит. Коллективное или групповое сознание может возникать у совершенно различных групп; некоторые имеют более постоянный характер – семья, класс, клан, каста, деревня, секта, религия и так далее, в то время как другие группы менее постоянны – одноклассники, футбольная команда или пассажиры корабля. В любом случае, отличаясь по признаку постоян- ства, это групповое сознание стремится создать гомогенность внутри данной группы, единообразие и единомыслие, которое будет приво- дить к согласованным совместным действиям. С этой позиции мы мо- жем говорить о наличии группового сознания и группового действия: например, о католическом сознании и католическом действии, об анг- лийском сознании и английском действии; но мы также можем гово- рить и о действии сельской или городской групп. Все эти группы при- обретают собственный характер. Характер группы, объединенной од- ним родом деятельности (крестьяне, солдаты, служащие), может быть столь же определенным и постоянным, как и характер национальной группы, или даже более того. Каждая группа создает свои собственные символы и условности, в каждой группе доминируют социальные тра- диции, проявляющиеся в общественном мнении данной группы. Групповое сознание не является исключающим. Люди одновре- менно осознают себя членами различных групп. Чем комплекснее ста- новится цивилизация, тем к большему количеству групп причисляет себя человек. Эти группы непостоянны. Их границы меняются так же, как меняется степень их важности. Среди этих разнообразных, иногда Ab Imperio, 3/2001 429 даже конфликтующих между собой групп обычно есть одна, которая признается человеком наиболее важной и которой он останется вер- ным в ситуации межгруппового конфликта лояльностей. Человек часто идентифицирует себя с определенной группой даже тогда, когда она уже больше не существует. Порой это чувство солидарности между индивидуумом и группой принимает форму полного растворения ин- дивидуума в группе. Иерархия лояльности по отношению к разным группам выстраива- ется по-разному в различные периоды истории и в различных цивили- зациях. Современный период истории, начавшийся с Французской ре- волюции, характеризуется тем, что в этот и только в этот период нация требует от человека высшей лояльности, что каждый человек, а не только определенные личности или классы, подчинен этой высшей ло- яльности и что во всех цивилизациях (которые до этого времени следо- вали каждая своим, отличным друг от друга путем) теперь все больше и больше доминирует одно верховное групповое сознание – национа- лизм. Исследователи часто отмечают, что рост национализма и нацио- нального разделения совпал с небывалым развитием международных контактов, торговли и средств информации; что разговорные языки были возведены в ранг литературных и культурных языков как раз то- гда, когда казалось, что пришло время избавиться от языковых разли- чий, распространив наиболее влиятельные языки. Это мнение упускает из виду тот факт, что повсеместный рост национализма, пробуждаю- щего людей к политической и культурной жизни, подготавливал почву для тесных культурных контактов всех цивилизаций человечества (только сейчас впервые приведенных к общему знаменателю), одно- временно разделяя и объединяя их. Национализм, описываемый как групповое сознание, является, со- ответственно, психологическим и социологическим явлением, но лю- бое психологическое или социологическое объяснение национализма выглядит однобоким. Один американский психолог определил нацию как “группу индивидуумов, которая ощущает себя одним существом, готова, до определенных пределов, пожертвовать индивидуальностью для блага группы, которая процветает как единое существо, которая испытывает определенные эмоции как единое существо, в то время как каждый член этой группы радуется достижениям и печалится о поте- рях этой группы... Национальность – это ментальное состояние или Х. Кон, Идея национализма 430 общность в поведении.”8 Это определение в некотором роде подходит не только для нации, но и для любой другой доминантной группы, к которой человек относится с лояльностью и с которой он себя иденти- фицирует. Поэтому недостаточно просто выделить национальную группу из ряда других групп, сходных по значительности и постоянст- ву.9 Национальности являются продуктом исторического развития об- щества. Они не идентичны кланам, племенам или народным группам – группам, объединенным реально существующим или предполагаемым родством и местом проживания. Подобные этнографические группы существовали на протяжении всей истории с самых ранних времен, но они не формируют национальностей; они не что иное, как “этнографи- ческий материал”, из которого при определенных обстоятельствах мо- жет произойти национальность. Национальности – это продукты жи- вых сил истории, поэтому они находятся в непрерывном изменении, и никогда не постоянны.10 Национальности – это группы недавнего про8 W. B. Pillsbury. The Psychology of Nationality and Internationalism. New York, 1919. Р. 5. См. стр. 267: “Национализм – это вопрос ума и духа, а не... физических отно- шений. Единственный способ решить, принадлежит ли данный человек к этой на- ции или к другой – это спросить его.” 9 Социологические определения рассматривают национальность в основном как группу конфликта. См. Max Sylvius Handman. The Sentiments of Nationalism // Political Science Quarterly. 1921, Vol. XXXVI, No. 1. Pp. 104-121, и Louis Wirth. Types of Nationalism. American Journal of Sociology. 1937, Vol. XLI, No. 6. Pp. 723-737. Типо- логизация по историческим элементам представлена в: C. J. H. Hayes. Two Varieties of Nationalism, Original and Derived // Proceedings of the Association of History Teachers of the Middle States and Maryland. 1928, No. XXVI. Pp. 71-83; и моих кни- гах Revolutions and Dictatorships. Cambridge, 1939. Pp. 68-82, и Not by Arms Alone. 1940. Pр. 103-124. 10 Слово “национальность” выглядит предпочтительнее слова “нация”, так как по- следний термин часто обозначает “государство” во французском и английском языках. В позднем средневековье слово “нация” зачастую не имело никакого поли- тического содержания. Римляне называли себя не natio, а populus. В семнадцатом и восемнадцатом веках “нация” часто противопоставлялась “народу” (peuple). Этот термин указывал на сознательную и активную часть народа, в то время как термин “народ” означал политически и социально более пассивные массы. Аналогично использовалось в немецком языке (в который романтизм с его акцентом на ирра- циональном и подсознательном привнес любопытную переоценку) слово Volk. На- ционализм принес с собой интеграцию народа в нацию, пробуждение масс к поли- тической и социальной активности. Революции восемнадцатого века завершили эту интеграцию народа на Западе, и “нация” стала в основном означать всю поли- тическую организацию или государство; это разделение зачастую неприменимо к Ab Imperio, 3/2001 431 исхождения, и поэтому они весьма сложны. Им невозможно дать чет- кое определение. Национальность – это исторический и политический концепт, а слова “нация” и “национальность” претерпели многочис- ленные семантические изменения. Только в современной истории че- ловек стал рассматривать национальность в качестве центра политиче- ской и культурной жизнедеятельности. Поэтому национальность не аб- солютна, и большая ошибка (лежащая в основе большинства крайно- стей современности) – рассматривать ее как абсолют, как некую объек- тивную априорную данность, как источник всей политической и куль- турной жизни. Две ошибочные теории, претендующие на объективность и реали- стичность, придали национальности статус абсолюта.11 Согласно пер- вой теории, кровь или раса есть основа национальности, она существу- ет вечно и несет в себе неизменяемую наследственность; другая рас- сматривает народный дух (Volksgeist) как неисчерпаемый источник на- циональности во всех ее проявлениях. Эти теории не дают никакого убедительного объяснения возникновению и роли национальности: они отсылают нас к мифическим и доисторическим псевдореальностям. Их, скорее, следует рассматривать как характерные элементы мышления в эпоху национализма и как объект анализа для историка национализма. более сложной ситуации в Центральной и Восточной Европе. См. Friedrich Julius Neumann. Volk und Nation. Leipzig, 1888; Josef Fels. Begriff und Wesen der Nation: Eine soziologische Untersuchung und Kritik. Münster, 1927; Heinz O. Ziegler. Die moderne Nation: Ein Beitrag zur politischen Soziologie. Tübingen, 1931; Friedrich Hertz. Wesen und Werden der Nation// Nation und Nationalität/ Jahrbuch fur Soziologie. First supplementary vol. Karlsruhe, 1927; Alfred Amonn. Nationalgefühl und Staatsgefühl. Münich, 1915. 11 Теория рас сильнее всего проявилась в Германии. Ее триумф был предсказан одним французским автором. Он писал: “Одно слово отражает вечную константу, от которой немецкая мысль и не пыталась никогда себя освободить. Одно слово превосходно выражает все стороны этого творческого бессилия. Это слово – “те- лесность”, мощное утверждение тела и почвы, первичности чувств и мускульной энергии, предпочтение очевидной силы... Он (германец) свел всю широту понятия и значения прав к образу и формуле реальностей, которые ему были выгодны, и, с настойчивостью большей, чем у других человеческих групп, германец продолжал воображать нацию по аналогии с естественным и осязаемым примером – с семьей. Действительные или ложные, кровные связи оставались для него и наиболее по- нятными, и наиболее важными. Эгоизм, присущий всем людям и всем человече- ским объединениям, приобрел у германца и германских наций величественный и страшный квазирелигиозный аспект.” Rene Johannet. Le principe des nationalites. Paris, 1923. P. 187 f. См. также Eric Voegelin. The Growth of the Race Idea // Review of Politics. 1940, July. Pp. 283-317. Х. Кон, Идея национализма 432 3 Национальности возникают только тогда, когда определенная соци- альная группа выделяется посредством объективных связей. Нацио- нальность обычно характеризуется наличием ряда таких связей, но очень мало национальностей суммируют их. Наиболее часто встреча- ются общие происхождение, язык, территория, политическая структу- ра, обычаи, традиции и религия. Короткого исторического обзора бу- дет вполне достаточно, чтобы продемонстрировать, что ни один из этих элементов не является абсолютно необходимым для существова- ния национальности. Общие корни кажутся особенно важными примитивному человеку, для которого рождение и смерть являются величайшими таинствами и окружены поэтому легендами и предрассудками. Современные нацио- нальности, как бы то ни было, представляют собой смесь различных рас. Великие исторические миграции и мобильность современной жиз- ни повсеместно привели к смешению, так что немногие национально- сти (если вообще такие есть) могут сейчас похвастаться общим проис- хождением. Важность языка для формирования и жизнедеятельности нацио- нальности была отмечена Гердером и Фихте.12 Но ведь существуют та- кие национальности, у которых нет собственного языка, например, швейцарцы, говорящие на четырех языках, или латиноамериканские национальности, все говорящие на испанском или португальском. Анг- лоязычные нации (также как и испаноязычные) имеют ряд общих черт: они говорят на одном языке и до сравнительно недавнего времени име- ли общее историческое прошлое, а также традиции и обычаи; тем не менее, они представляют различные национальности с зачастую кон- фликтными целями.13 Еще один аргумент в пользу некоторой несо12 Важное значение языка подчеркивал Георг Шмидт-Рор (Georg Schmidt-Rohr. Die Sprache als Bildnerin der Völker. Jena, 1932). Согласно его утверждению, языковое сообщество и есть настоящее национальное сообщество. Второе издание (1933 г.) имело другое название: Muttersprache: Vom Amt der Sprache...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 419-450
Launched on MUSE
2015-10-07
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.