In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

283 Ab Imperio, 1/2000 Люц ХЕФНЕР* Reginald E. Zelnik (Ed.), Workers and Intelligentsia in Late Imperial Russia: Realities, Representations , Reflections (Berkeley, CA: University of California at Berkeley , 1999), XI, 347 pp. Paperback, $24.50. Данный сборник является ре- зультатом международной конфе- ренции Рабочие и интеллигенция в России в конце 19 – начале 20 в., которая состоялась в июне 1996 г. в Санкт-Петербурге. В него вошли четырнадцать статей известных историков русистов из четырех стран: США, Германии, Велико- британии и России. Тот, кто глядя на претенциозное название книги, надеется найти в ней новые исто- риографические и методологиче- ские подходы, будет разочарован. С моей точки зрения, причины, по которым авторы большинства ста- тей идут проторенными тропами, следующие: Во-первых, характерным для них является социально- или политико-исторический подход – например, Ju. Scherrer, “The Relationship between the Intelligentsia and Workers: The Case of the Party School in Capri and Bologna”. Во-вторых, все вни- мание концентрируются на двух столичных городах – например, S. I. Potolov, “Petersburg Workers and the Intelligentsia on the Eve of the Revolution of 1905-7: The Assembly of Russian Factory and Mill Workers of the City of St. Petersburg”; G. D. Surh, “The Petersburg Workers’ Organization and the Politics of ‘Economism’, 1900-1903” и S. A. Smith, “Workers, the Intelligentsia, and Social Democracy in St. Petersburg, 1895-1917”. Можно только со- жалеть, что авторы не учитывали этой последней особенности в * Перевод А. Каплуновского. 284 Рецензии/Reviews своих обобщающих высказыва- ниях о “рабочем классе” и его отношениях с интеллигенцией. В целом же, при прочтении сбор- ника остается впечатление, будто имеешь дело со старым вином в старых бурдюках. Хотя есть в сборнике и приятные исключения, например статья M. Hildermeier, “The Socialist Revolutionary Party of Russia and the Workers, 19001914 ”. В ней представлены резуль- таты диссертации, написанной почти четверть века тому назад. Однако основные положения этой диссертации до сих пор опровер- гнуты не были и сегодня звучат вполне современно. Только часть статей сборника соответствует пафосу названия, т.е. действительно развивает культурно-исторический подход. Удавшейся можно считать в этом плане статью J. Neuberger, “When the Word was the Deed: Workers vs. Employers before the Justices of the Peace”. Она показывает, что трудящиеся зачастую, наряду с забастовочными мероприятиями, использовали и мирные, право- вые средства урегулирования конфликтов и пытались защи- тить свои интересы в камерах мировых судов. Все же радость не остается неомраченной, по- скольку и H. F. Jahn (“Patriots or Proletarians? Russian Workers and the First World War”), и E. A. Swift (“Workers’Theater and ‘Proletarian Culture’in Prerevolu­ tionary Russia, 1905-17”) и M. D. Steinberg (“The Injured and the Insurgent Self: The Moral Imagination of Russia’s Lower-Class Writers”) выступали в печати на эти же темы. Читатели сборника, скорее всего, уже зна- комы с выводами их более ранних статей и монографий. Статьи Reginald Zelnik (“Workers and Intelligentsia in the 1870s: The Politics of Sociabilitй”), L. H. Haimson (“Russian Workers’ Political and Social Identities: The Role of Social Representations in the Interaction between Members of the Labor Movement and the Social Democratic Intelligentsia”) и W. G. Rosenberg (“Representing Workers and the Liberal Narrative of Modernity”), базирующиеся на концепциях французской истори- ографии и социологии, вызывают больше всего возражений. В своей статье, построенной на обширном эмпирическом ма- териале, Zelnik анализирует пер- вые контакты между рабочими и интеллигенцией в С. Петербурге (1872-1878 гг.). Он детально опи- сывает интересующих его людей, их происхождение, их социальное окружение, их взаимные наблюде- ния друг за другом и первые фор- мы совместного сосуществования в жилищных коммунах. Даже са- мые мелкие детали повседневной жизни, такие, как потребление чая у интеллигенции, алкоголя у 285 Ab Imperio, 1/2000 рабочих, выбор одежды или вос- приятие монархического мифа, указывают на имеющиеся раз- личия между задействованными группами. Все это Zelnik описы- вает ярко и убедительно, хотя и недостаточно учитывает при этом конфликт между дискурсивно провозглашенным равенством ра- бочих и интеллигенции и реально существующим социальным и культурным неравенством. Неудачно, по меньшей мере, использует Zelnik понятие sociabilité. Он понимает под этим “the personal inter­ actions between students and workers” (p. 16). Остается неясным, заимствует ли он буквально французскую концепцию sociabilité, или же сознательно ее отклоняет. Дело в том, что данная концепция учиты- вает, наряду с индивидуальными стратегиями поведения, детер- минирующие их “контексты” (например, физико-ментальные общности и связи совместного времяпрепровождения). Но имен- но о различных формах группо- вого поведения в зависимости от характеристик пола, возраста и социально-классовой принадлеж- ности, мы узнаем немногое. Как и где общались рабочие и студенты? Собирались ли на совместные пирушки? Был ли у них общий песенный репертуар? Иными сло- вами, возникали ли со временем надсословные, специфические для новой формирующейся общ- ности ритуалы? Эти важные для концепции sociabilité вопросы остались неразрешенными. На наш взгляд, Zelnik’у стоило бы от- казаться от такого номинального заимствования этой концепции. Руководствуясь тезисом о том, что социальная идентичность находит выражение не только в словах, но и в одежде, поведении и т.п., и следовательно, необходимо дешифровать лежащий в основе этих действий код, Haimson при- водит различные иллюстрации идентичности рабочих, относящи- еся к 1892-1917 гг. Например, при рассмотрении одного частного заимствования из “элитарной культуры”, касающегося костюма рабочего, Haimson ссылается на воспоминания Семена Канатчи- кова, который утверждает, что стремление “культурно” одеваться было характерно лишь для от- носительно хорошо зарабатыва- ющих, “сознательных” рабочих. Таким образом, влияла ли модная одежда на живой процесс форми- рования идентичности рабочего класса? Автор не дает ответа на этот вопрос. К сожалению, подобные аспек- ты анализа постепенно отступают у Haimson’а на задний план, и проявляется центральный недо- статок авторского подхода – не- соответствие названия статьи ее содержанию. Haimson посвящает 286 Рецензии/Reviews большую часть статьи истории обеих фракций российской со- циал-демократии, но практически не касается ее взаимодействия с рабочими, не говоря уже о пробле- ме самосознания и символической репрезентативности последних. Добавим к этому, что Haimson не следует своим изначальным мето- дологическим посылам. Рассуж- дая о межфракционных спорах русских социал-демократов во- круг партийного устава, Haimson ссылается на воспоминания Ан- дрея Фишера, используя их как свидетельство в пользу тезиса о поддержке “сознательными” ра- бочими ленинской точки зрения. Воспоминания Фишера были опубликованы в 1922 и 1935 гг. Можно ли их использовать как аутентичное свидетельство, учи- тывая существенный временной промежуток между их изданием и описываемыми событиями, а также – своеобразие политиче- ского развития Советской России и существовавший идеологи- ческий контроль в стране? Вы- зывает возражение и положение Haimson’а о том, что в 1917 г. социал-демократия располагала монопольным влиянием среди политически активных рабочих (p. 167). На этом сомнительном тезисе (ошибочность которого продемонстрировали в своих работах D. Mandel и S. A. Smith) Haimson основывает утверждение о маргинализации в 1917 г. груп- пировок неонародников. В заключение, еще одна не- большая ремарка по поводу тео- ретических посылов Haimson: он приписывает менталитет индиви- дуумам, хотя это понятие харак- теризует коллективный феномен, и, следовательно, его понимание менталитета уязвимо (p. 145). Rosenberg анализирует в своей статье сложные отношения кон- ституционных демократов к рабо- чим. По его мнению, пролетариат был очень важным компонентом в концепции модерна, поскольку он играл центральную роль в ин- дустриализации и модернизации России. Но, несмотря на при- знание модернизаторской роли пролетариата, отношения между кадетами и рабочими оставались напряженными. Проистекала на- пряженность, прежде всего, из приверженности кадетов принци- пам “надклассовости” и “надпар- тийности”. Следовательно, они не воспринимали интересы какого либо четко очерченного социо- культурного слоя, понимая и себя как “субкультурно неопределен- ную”, интеграционную и вместе с тем всенародную партию (p. 233). Как внепартийные посредники, кадеты пытались добиться устра- нения конфликтных интересов работодателей и рабочих, что на- шло выражение в разделе их про- граммы по рабочему вопросу, но 287 Ab Imperio, 1/2000 одновременно способствовало от- чуждению от трудящихся. Кадеты предлагали рабочим меньше, чем их социалистические конкуренты (p. 238 и след., 243). Эти соображения звучат впол- не убедительно, но соответствуют ли они действительности? Припи- сывали ли кадеты рабочим именно то значение, на котором основыва- ет свой анализ Rosenberg? Кадеты типа П. Б. Струве, П. Н. Милюкова и др. называли рабочих “живыми социальными силами.” Здесь следовало бы задаться вопросом: насколько эти высказывания были тактически мотивированы, т.е. в какой мере они преследовали тактическую цель – обеспечить партии поддержку пролетариата и сохранить коалицию с социали- стическими партиями? Факты свидетельствуют, что в силу многих причин кадетам была чужда забота о пролетариате как таковая. Определенную роль здесь играло существовавшее между кадетами и социалиста- ми “разделение труда”. Кадеты ясно осознавали, что в рабочем вопросе они не могут успешно конкурировать с социалистами: они не располагали достаточным числом агитаторов и капиталов, но главное, после неудачи с Вы- боргским манифестом, кадеты сделали ставку на легальные акции, прежде всего – на деятель- ность думской фракции. Наконец, оставался вопрос: а каково будет политическое вознаграждение? Рабочий класс представлял в то время численно маргинальный слой населения. Опора на него могла привести к потере по- тенциальных выборщиков из “буржуазного лагеря”, которые отдали бы свои голоса в пользу октябристов, прогрессистов или других “буржуазно либеральных” партий; рабочие же выбирали в Думу только незначительное число депутатов. Анализ плюсов и минусов позволял кадетам не вести целенаправленной поли- тики по привлечению рабочих к партии. Это отчасти объясняет и тот факт, что в период между 1907 г. и началом Первой мировой войны ЦК кадетов не пользовался особым влиянием ( как это демон- стрирует и сам Rosenberg, p. 245). В методологическом плане Rosenberg объявляет себя сто- ронником “лингвистического по- ворота” (linguistic turn), тезиса о первостепенности языковых пере- дающих значений и вытекающего из них потенциала, управляющего поведением и деятельностью. Основное положение этого пост- структуралистского дискурсивно- го анализа заключается в том, что определяемые языком схема вос- приятия и интерпретация реаль- ности обуславливают отношение индивидуумов к самим себе и к окружающей их среде. Каждому 288 Рецензии/Reviews задаются образцы мышления, поведения и поступков. Однако в исследовательской практике Rosenberg не справляется с из- бранной дискурсивно теорети- ческой концепцией. Во первых, его собрание текстов теряет не- обходимую широту, так что оно не может быть распространено на переходные структуры мышле- ния. А во вторых, он не ориенти- руется междисциплинарно: линг- вистически направленный (дис- курсивный) анализ не состоялся. Его общий теоретический посыл в этом случае является такой же пустой фразой как и, например, употребление понятия репрезен- тативность/представительность. R. Chartier указывал, что это понятие включает в себя: 1) кол- лективную репрезентативность, восприятия, оценки, классифика- ции; 2) практикуемые действия, которые способствуют воплоще- нию общественной идентичности и находят свое символическое выражение в картинах, знаках и ритуалах; 3) институациализиро- ванные и объективизированные формы, через которые отдельные индивидуумы учреждают коллек- тивную идентичность. Именно двойственная природа предста- вительности/репрезентативности как изображения и представления Rosenberg’ом не осознается. Он также не связывает соответству- ющие высказывания и позиции с общественным положением их носителей. Rosenberg должен был бы исследовать, в частности, представления тех рабочих, кото- рые все же сотрудничали с каде- тами: насколько их представления пересекались с представлениями либеральной интеллигенции в партийном руководстве, как они были восприняты и модифи- цированы во внутрипартийных дискуссиях? Эти аспекты в статье Rosenberg’а обозначены поверх- ностно. (p. 242 и след.). Более того, “лингвистический поворот” и концепция репрезентативности / представительности исключают друг друга, поскольку последняя исходит из взаимодействия мни- мой объективности структур и субъективности представлений. Ввиду выдающегося значения, которое Rosenberg приписывает языку, удивляют некоторые его выводы, например, касатель- но коллапса Государственной думы второго созыва. (с. 244). Rosenberg слишком упрощает, заявляя, что либералы переняли термин “рабочий класс” из со- циологических исследований (p. 232), в которых утверждалось, что объективация класса на основе условий производства определяет коллективную идентичность. Эта точка зрения формулировалась несколько иначе. Скорее всего, имелась в виду механистическая марксистская схема, которая на- 289 Ab Imperio, 1/2000 ходилась в противоречии с влия- тельными теориями M. Maусса, Э. Дюркгейма и M. Вебера в той их части, где речь шла о реальности мыслимого мира. Выражаясь, во избежание недоразумений, слова- ми Вебера: “ни одна из областей действительности не является доминирующей.” К сожалению, Rosenberg оставил без ответа интереснейший вопрос: почему либералы использовали именно механистическую марксистскую социологию, а не более близ- кий им методологически анализ М. Вебера, вдобавок поддержи- вавшего через Б. А. Кистяковского непосредственные контакты с “Союзом освобождения”. Смоейточкизрения,Rosenberg чрезмерно подчеркивает индиви- дуальные аспекты либерализма и упускает из поля зрения вза- имодействие между индивиду- альностью и обобществлением, которое Кант так точно определил в своей “Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”. Последствием конституционных устремлений либералов было ис- чезновение надындивидуальных проектов общественного устрой- ства. Это порождало, с одной сто- роны, сомнения и неуверенность, а с другой – создавало свободу для поиска новых надиндивидуаль- ных ассоциаций. Классическим полем, на котором мог практи- коваться этот поиск, являлись общественные объединения с их совместным времяпрепровожде- нием и межличностным общени- ем. Если бы Rosenberg исследовал такие внутренние пространства как, например, партийные клу- бы и их специфические формы опосредованной передачи опыта и знаний, то он мог бы внести чрезвычайно важный вклад в ис- следование вопроса о либераль- ном сознании рабочих. Хотя Zelnik и указывает в сво- ем введении на сложности опре- деления самого понятия “рабочий класс” (с. 1 и след., 11), авторы сборника оставляют без ответа вопрос о том, что же объединяло этот гетерогенный конгломерат диссонирующих элементов. Ка- ким образом стирались в классо- вом сознании, понимаемом как форма чувства солидарности, такие линии излома, как конфес- сия, этнос, пол, регион, образо- вание? Создается впечатление, что некоторые авторы все еще не избавились от линейно прогрес- сивной, телеологической модели общественного роста крестьяни- на, проходящего обязательные ступени развития от городских рабочих мигрантов и кадровых пролетариев к “сознательным” (в марксистском понимании) рабо- чим активистам. (Kir’janov, p. 98; Rosenberg, p. 237). А ведь William Sewell еще шесть лет назад создал предпосылки к переходу от схемы 290 Рецензии/Reviews Ксенофонт САНУКОВ Искандер Гилязов. На другой стороне. Коллаборационисты из поволжско-приуральских татар в годы Второй мировой войны. Казань: Мастер-Лайн. 1998. 252 с. В последние десятилетия, когда интерес к истории Великой Отечественной войны был исклю- чительно велик, когда появились сотни монографий, посвященных различным сюжетам из истории войны, оставались тем не менее проблемы, которые исследовате- лями осознанно или вынужденно замалчивались. Среди таких про- блем – проблема коллаборацио- низма. Если учитывать, что число советских граждан, которые в той или иной сфере (военной, админи- стративной, политической и др.) в той или иной степени, вынужден- но или сознательно сотрудничали с Германией в годы войны, дости- гало, по осторожным подсчетам, нескольких сотен тысяч, а по некоторым подсчетам – не менее миллиона человек, то уже одно это заставляет нас основательно задуматься над вопросами: с чем же это было связано? каковы причины, каковы основные харак- теристики этого сложного и про- тиворечивого явления? С учетом сказанного, обращение Искандера Гилязова к этой проблеме пред- ставляется очень своевременным. Как признает автор, тема кол- лаборационизма для историков и вообще всех граждан бывшего СССР – тема болезненная, вос- принимаемая неоднозначно, что требовало от исследователя ис- ключительной деликатности и осторожности, его выводы долж- ны быть очень обоснованными, опираться на широкий круг ис- точников. Монография И. Гилязова при- влекает в первую очередь фунда- “предопределенного” развития классового сознания к его описа- нию как совокупности социокуль- турных процессов. Таким образом, после про- чтения сборника остается двой- ственное впечатление. С одной стороны, обращают на себя вни- мание плодотворные подходы, новые наблюдения и выводы. Однако в целом они не отвечают многообещающему новаторскому названию сборника. “Много шума из ничего” – эта шекспировская сентенция наиболее точно резю- мирует суть моих критических замечаний. ...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 283-290
Launched on MUSE
2015-10-07
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.