In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

204 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма МИФЫ И ЗАБЛУЖДЕНИЯ В ИЗУЧЕНИИ НАЦИОНАЛИЗМА Лишь короткое запоздание отделяет всплеск национализма в Вос- точной Европе и в других частях света от еще более мощного вспле- ска интереса к изучению национализма. Став “жгучим вопросом”, национализм стремительно переместился с первых страниц газет на страницы журналов, с периферии – и зачастую с отдаленной перифе- рии – в центр многочисленных научных дисциплин и суб-дисциплин. Эта новая важность национализма неоднозначна. С одной стороны, твердый спрос на знание о национализме (и “рецепты” от него) дает новые возможности, предоставляет ресурсы и гарантирует внимание к теме. С другой стороны, стремительное ее расширение стимулиру- ет аналитически примитивные подходы к изучению национализма,1 Роджерс БРУБЕЙКЕР *© Rogers Brubaker, публикуется по Rogers Brubaker. Myths and Misconceptions in the Study of Nationalism // John Hall (Ed.). The State of the Nation. Ernest Gellner and the Theory of Nationalism. Cambridge, UK, 1998. Pp. 272-306. Автор выражает благодарность Жуже Беренд, Маргит Фейшмидт, Йон Фокс, Марку Грановеттеру, Джону Холлу, Виктории Коротеевой, Питеру Левенбергу, Джону Мейеру, Ласло Немени, Маргарет Сомерс, Петеру Стаматову, Дэйвиду Старку и Рональду Суни за комментарии и совет. Перевод С. Глебова. 1 Частичный список будет включать в себя исследования по международным от- ношениям и безопасности (поскольку окончание холодной войны вызвало новое 205 Ab Imperio, 1/2000 угрожая размыть (или просто потеснить, учитывая объем новой лите- ратуры) аналитические достижения солидных работ таких ученых, как Бенедикт Андерсен, Джон Армстронг, Джон Брейли, Эрнест Геллнер, Энтони Смит, и других.2 Настоящая работа предполагает обратиться, выражаясь словами Чарльза Тилли, к шести “опасным постулатам”, шести мифам и за- блуждениям, усилившимся благодаря головокружительному расши- рению объема литературы и квази-литературы по предмету, которые оставляют свой след (зачастую негативный), в изучении этничности и национализма.3 Хотя эмпирические данные, которые я использую в этой работе для доказательств и примеров, взяты из посткоммунисти- ческой Центральной и Восточной Европы, теоретическая дискуссия, в которой эти примеры используются, относится к изучению нацио- нализма в целом.4 Никому разрушение мифов не доставляло большего удовольствия, чем Эрнесту Геллнеру, и никто не делал этого с большим мастерством; понимание “безопасности” и “угрозы”); политологию (так как изучение нацио- нализма распространилось из своей традиционной области, сравнительной по- литологии, в более теоретически амбициозные, сознательно “научные” области науки о политике); теорию рационального выбора (в социологии и политологии); антропологию (так как она все более концентрируется на сложных, “современных” обществах); социологию (особенно учитывая “культурный поворот”в сравни- тельной, исторической и политической социологии); этнографию (с частичной конвергенцией литературы по этничности и национализму); культурологию; сравнительное литературоведение; историю искусства; гендерные исследования; музыкологию и различные региональные исследования, включая яркий пример научной перестройки, постсоветские и восточноевропейские исследования. 2 В области постсоветских исследований научные работники, неотягощенные не только минимальным знакомством со специальной сравнительной и теоретической литературой в данной области, но и с более общей теоретической и эмпирической литературой общественных наук, поспешно конвертировали свой интеллектуаль- ный капитал, неожиданно обесцененный концом холодной войны, в новые формы, например, переключившись с исследований вооружений на этнические и нацио- нальные конфликты в рамках изучения проблем безопасности. В других областях, далеких от традиционного исследования национализма, восприятие исторической и социологической литературы по национализму было очень выборочным. 3 Например, BenedictAnderson. Imagined Communities. London, 1991; JohnArmstrong. Nations before Nationalism. Chapel Hill, 1982; John Breully. Nationalism and the State. Manchester, 1982; Ernest Gellner. Nations and Nationalism. Oxford, 1983; Anthony D. Smith. The Ethnic Origins of Nations. Oxford, 1986. 4 Charles Tilly. Big Structures, Large Processes, Huge Comparisons. New York, 1984. 206 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма язвительность, с которой он разбивал мифы самих националистов – так же как и другие мифы – является ярким тому примером. Поэтому мне хотелось бы думать, что настоящая работа является геллнерианской по духу. Тем не менее, это не работа о Геллнеровской теории наци- онализма; я коснусь его теории лишь между прочим. Геллнер под- ходил к изучению национализма с олимпийской дистанции, помещая возникновение и развитие национализма во всемирно-историческую перспективу. Мои задачи в этой работе гораздо менее глобальны и на- прямую не затрагивают аргументов Геллнера. Я начну с разбора двух взаимно противоположных оценок степени сложности и “разрешаемости” национальных конфликтов. Первый взгляд – “архитектоническая иллюзия” – состоит в убеждении, что правильная “масштабная архитектура”, верные территориальные и ин- ституциональные рамки, могут удовлетворить запросы националистов, утихомирить националистические эмоции, и таким образом разрешить национальные конфликты. Большинство концепций “масштабной архи- тектуры” обращают внимание на предполагаемое право национального самоопределения или на родственный “принцип национальности”. В этой связи, я хотел бы возразить, что националистические конфликты в принципе, по природе своей, неразрешимы, и что поиск всеобщего, “архитектурного” разрешения национальных конфликтов является заблуждением. В резкой оппозиции к старательному оптимизму этой первой теории находится тяжелый пессимизм второй. Это так называемая теория “парового котла”, объясняющая этнические и национальные конфликты. Эта теория видит всю Восточную Европу (и многие дру- гие регионы) в беспросветной ситуации, в виде “парового котла”, в котором постоянно дымится этнический и национальный конфликт, неизменно переходя в состояние кипения, в насилие. В более общих чертах, эта теория считает национализм главной проблемой в таких регионах и рисует национальные идентичности там чрезвычайно сильными и заметными. Вопреки этому я утверждаю в данной работе, что этнонациональное насилие не превалирует и вряд ли будет пре- валировать, как часто полагают, в этих регионах; что национальное чувство гораздо слабее, национальная идентичность менее проявлена и националистическая политика не так уж и актуальна, как это за- частую предполагается. Теория “манипуляции элит”, в свою очередь, категорически от- рицает примордиалистское понимание национальности (nationhood), 207 Ab Imperio, 1/2000 которое часто сопровождает теорию “возвращения подавленного” и отказывается рассматривать национальную идентичность и националь- ные конфликты как глубоко укорененные исторически. Этот подход считает национализм продуктом беспринципного манипулирования элитами, которые цинично подогревают националистические эмоции по собственному усмотрению. Соглашаясь, разумеется, с тем, что беспринципные элиты действительно часто пытаются возбуждать националистические чувства, я хочу возразить, что положение элит не всегда позволяет подобное манипулирование и что рассматривать национализм в чисто инструментальных терминах, заостряя внимание только на действиях элит, подсчитывающих собственные выгоды, – это ошибка. Пятую теорию я называю “реализмом группы”. Основываясь на “групповой” социальной онтологии, этот подход считает нации и этни- ческие группы реальными сущностями, действительными, длящимися во времени коллективами с четко очерченными границами. Согласно этому взгляду, социальный мир состоит из внутренне гомогенных и внешне ограниченных культурных блоков, подобно полотну Модильяни (заимствуя образ, использованный Геллнером) . На мой взгляд, подоб- ное видение социального мира, стилизованное как полотно Модильяни, является глубоко проблематичным. Этнические и национальные группы сложно представить себе как внешне резко ограниченные и внутренне культурно гомогенные блоки. В заключение я рассмотрю “манихейский” подход, утверждающий, что существуют, в конечном итоге, лишь два типа национализма: хо- роший (гражданский) и плохой (этнический); и, соответственно, две концепции национальности (nationhood): “хорошая” (гражданская) концепция, согласно которой национальность формируется на основе общего гражданства, и “плохая” (этническая) концепция, по которой на- циональность зависит от этнической принадлежности. Я же, напротив, утверждаю, что различие между этнической и гражданской националь- ностью или, по-другому, различие между этнической и гражданской концепцией национализма проблематично как в нормативном, так и в аналитическом плане. I Я начну с “архитектонической иллюзии”. Это воззрение предпо- лагает, что если правильно организовать “масштабную архитектуру”, если обнаружить и установить верные территориальные и институци- 208 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма ональные рамки, то можно окончательно удовлетворить легитимные требования националистов и тем самым разрешить национальные конфликты. Существует много различных концепций, какой именно должна быть “масштабная архитектура”. Большинство их взывает, тем или иным образом, к идее национального самоопределения или к так называемому принципу национальности. Принцип национального самоопределения приписывает нациям качества морального агента и политической власти; он утверждает, что нации имеют право управлять своими собственными делами и, в особенности, формировать свои собственные государства. Принцип на- циональности утверждает, что государство и нация должны совпадать. Таким образом, принцип национальности представляет собой мощный инструмент для оценки и изменения государственных границ, для легитимизации или де-легитимизации политических границ согласно своего рода теории “соответствия” и справедливости. Хотя и не в совершенной форме, эти принципы лежали в основе территориальных урегулирований в Центральной и Восточной Европе после первой мировой войны, а также в основе волны деколонизации в Азии и Африке в середине двадцатого века и недавней реорганизации политического пространства в Восточной Европе и бывшем Совет- ском Союзе. В каждом из этих случаев реорганизации политического пространства предшествовал период усиливавшихся националисти- ческих движений. В каждом из этих случаев большая часть мирового общественного мнения с симпатией относилась к требованиям этих движений. В каждом из этих случаев считалось, что новая “масштаб- ная архитектура”, включающая в себя реорганизацию политического пространства по национальным линиям, удовлетворит требования этих национальных движений и внесет вклад в региональный мир и стабильность, смягчая национальную напряженность.5 И все же, в каждом из этих случаев ожидания не оправдались. Политическая реконфигурация не разрешила национальные конфликты, а лишь пере- оформила их, поместила в новые рамки, в новые (и зачастую гораздо более опасные) формы. 5 Кроме того, что мои собственные исследования концентрировались на этом реги- оне, есть много аналитических причин обратить на него внимание. Нигде теорети- ческий примитив (см. Прим. 2) не был настолько представлен, как в литературе (и квази-литературе) по этому региону. Более того, те мифы, которые я анализирую, выглядят правдоподобными именно в этом регионе. 209 Ab Imperio, 1/2000 Я не утверждаю, что реконфигурация политического пространства согласно предполагавшимся национальным линиям была в этих случаях обязательно плохой (хотя я думаю, что в некоторых случаях, как, напри- мер, с бывшей Югославией, она была неудачной). Я возражаю против той мысли, что национализм – это такая проблема, которая может быть решена путем “правильного” территориального и институционального урегулирования и тем более против той мысли, что националистические требования могут быть удовлетворены, а национальные конфликты разрешены путем применения принципа национального самоопре- деления либо перекройки политических границ на основе принципа национальности. Сегодня, разумеется, подобное утверждение слышно реже, чем несколько лет назад. Спустя пять лет после крупнейшей реоргани- зации политического пространства по национальным линиям стало слишком очевидно, что национальные конфликты не были разрешены, и что наиболее опасные конфликты произошли как раз после, а не до реорганизации политического пространства. Все же имеет смысл вспомнить, что всего несколько лет назад на национальное само- определение возлагались большие надежды. Перспектива распада Советского Союза приветствовалась, как процесс национального осво- бождения, рассуждения о национальной тюрьме и освобождении были слышны повсюду. Тем не менее, в момент распада коммунистических режимов возрастающая кривая энтузиазма по поводу национального самоопределения не достигла того апогея, какого она достигала 75 лет назад, когда была предпринята первая всеобъемлющая реоргани- зация по национальным линиям прежде многонационального поли- тического пространства. Однако же, господствовавшее в конце века умиление по поводу принципа национального самоопределения было достаточно существенным, достаточно неосторожным и, учитывая катастрофические последствия эксперимента в области националь- ного самоопределения, предпринятого в начале двадцатого века,6 достаточно интригующим, чтобы обратить на него внимание.7 Более 6 Неудобная правда состоит в том, что во время Мюнхенского соглашения 1938 года именно национальным самоопределением оправдывалось расчленение Чехослова- кии путем отделением земель Судетских немцев от остальной страны. См. A. J. P. Taylor. The Origins of the Second World War. London, 1961, и M. Kovacs. A nemzeti onredelkezes csapdaja // Nepszabadsag. 1995. 12 августа. 7 Классическое, хотя и краткое описание дано в эпилоге кA.J. P. Taylor. The Habsburg Monarchy. Chicago, 1976. Более подробно: J. Rothschild. East Central Europe between 210 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма того, несмотря на разочарование, которому уступило место умиление, несмотря на то, что сегодня вчерашняя история “тюрьмы народов” и “национального освобождения” выглядит односторонней, вводящей в заблуждение или даже просто опасной, стоящий за ней способ мыш- ления о национализме, который исторически сопровождал призывы к соблюдению принципов национального самоопределения, остается твердо укорененным. Как принцип национального самоопределения, так и родственный ему принцип национальности являются, разумеется, нормативными, а не аналитическими понятиями; мне бы не хотелось в этой работе вступать в полемику в области нормативной политической теории.8 Однако в течение полутора столетий обращение к принципу на- циональности или к предполагавшемуся принципу национального самоопределения было теснейшим образом связано (как я считаю, ошибочно) с определенным представлением об источниках и дина- мике национализма. На этом-то представлении я бы и хотел вкратце остановиться. Согласно этому представлению, “нация” должна быть в центре интерпретации национализма. Оно основано, как заметил Геллнер,9 на “социальной онтологии”, которая утверждает существование на- ций как реальных сущностей, чья цель, или телос, по крайней мере в современных политических и социальных условиях, состоит в до- стижении независимой государственности. Согласно этому представ- лению, национализм есть основывающаяся на нации деятельность по приобретению или осуществлению государственности. Действительно, можно было бы ожидать разрешения национальных конфликтов путем удовлетворения требований националистов через реорганизацию политического пространства, если подобное понимание национализма было бы верным. Образ, который стоит за этим предthe Two World Wars. Seattle, 1974, особенно глава первая. Надо признать, что трудно винить принцип национального самоопределения в катастрофическом развитии Центральной Европы в течение двух десятилетий после Первой Мировой Войны, хотя бы потому, что применялся он очень выборочно. Можно утверждать, что от- ветственность скорее лежала на неспособности применять его последовательно, например, путем разрешения мирного присоединения Австрии к Германии. 8 M. Kovacs. A nemzeti onredelkezes csapdaja. 9 В области нормативной политической теории разработанный аргумент хорошо представлен в Yael Tamir. Liberal Nationalism. Princeton, NJ, 1993; Wil Kymlicka. Multicultural Citizenship. Oxford, 1995; D. Miller. On Nationality. Oxford, 1995. 211 Ab Imperio, 1/2000 ставлением – это образ национализма с самоограничивающей полити- ческой карьерой. Фундаментально ориентированные на независимость, национальные движения, предположительно, трансцендируют самих себя, растворяются в самом процессе достижения своих целей. Когда националистическое требование государственности выполнено, на- ционалистическая программа выполнена, она теряет смысл в самом процессе достижения цели. Тем не менее, я не думаю, что национализм можно интерпретиро- вать как деятельность, основывающуюся на нации и направленную на приобретение или осуществление государственности. Во-первых, национализм не всегда направлен (и не всегда по сути своей направлен) на приобретение или осуществление государственности. Заострение внимания только на тех националистических движениях, которые стремятся к государственной независимости, означает игнорирование бесконечно изменчивой природы националистической политики. Это означает игнорирование того, как интересы предполагаемой “нации” требуют, согласно националистам, различных видов деятельности, а не только достижения независимости. Это так же означает нашу непод- готовленность к тем различным видам националистической политики, которые могут процветать после реорганизации политического про- странства по национальным линям, после распада многонациональных государств на предполагаемые национальные государства. В конце концов, это означает, что мы не готовы к тому факту, что национализм не только причина, но и следствие распада старых империй и создания новых национальных государств. В новых и вновь увеличенных национальных государствах Цен- тральной и Восточной Европы межвоенного периода, а также в новых независимых (или по-новому оформленных) национальных государствах посткоммунистической Восточной Европы несколько типов национализма расцвели именно в результате реконфигурации политического пространства по предполагаемым национальным ли- ням. Охарактеризуем вкратце четыре такие формы национализма, не стремящихся к государственной независимости как таковой. Первую форму я называю “национализирующим” национализ- мом новых независимых (или вновь переоформленных) государств. “Национализирующие” национализмы включают в себя требования, предъявляемые от имени “коренной” нации или национальности, определенной в этнокультурных терминах и резко отличаемой от совокупности граждан в целом. Коренная нация понимается в этом 212 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма случае как законный “владелец” государства, которое, в свою очередь, рассматривается как государство для этой нации и принадлежащее ей. Несмотря на владение “своим собственным” государством, ко- ренная нация видится в ослабленной культурной, экономической или демографической позиции внутри данного государства. Наследие дискриминации против этой нации до достижения ею независимости считается причиной подобной ослабленной позиции. Именно это и используется как оправдание “возмещения” или своего рода “компен- сирующего” проекта по использованию государственной власти для отстаивания определенных (ранее неадекватно удовлетворявшихся) интересов коренной нации. Примеров подобного “национализиру- ющего” национализма достаточно как в межвоенной Центральной и Восточной Европе, так и в сегодняшнем посткоммунистическом пространстве.10 Прямым вызовом такому “национализирующему” национализму является пересекающий границы национализм “внешней историче- ской родины” (external national homeland). Подобный пересекающий границы национализм “исторической родины” утверждает право и даже обязанность государства наблюдать за условиями, в которых находятся “его” этнонациональные “соотечественники”, отстаивать их благополучие, поддерживать их деятельность и организации, защи- щать их интересы в других государствах. Подобные заявления обычно делаются и имеют наибольшую силу и резонанс в обществе, когда считается, что этнонациональные “соотечественники” подвержены угрозе со стороны национализирующей политики того государства, в котором они живут. Таким образом, национализм “исторической родины” возникает в прямой оппозиции и в динамичном взаимодей- ствии с “национализирующим” национализмом. Яркими примерами национализма “исторической родины” могут служить Веймарская Германия, нацистская Германия (хотя и в особом плане), а также се- годняшняя Россия.11 Последствия реорганизации политического пространства по наци- ональным линиям проявляются и в третьей форме национализма: на- ционализма национальных меньшинств. Националистические позиции 10 Ernest Gellner. Nations and Nationalism. P. 48. 11 См. анализ ситуации в межвоенной Польше (и национализирующего государства), а также некоторые соображения по сегодняшним национализирующим государ- ствам в Rogers Brubaker. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge, 1996. Ch. 4. 213 Ab Imperio, 1/2000 меньшинств, как правило, характеризируются самосознанием именно в национальных, а не в чисто этнических терминах, требованиями при- знания государством их особой “этнонациональной национальности” и утверждением определенных коллективных, основанных на националь- ности, культурных и политических прав. Ярким примером этому могут служить немцы во многих восточноевропейских странах в межвоенный период и венгерские и русские меньшинства сегодня. Четвертой формой является защитный, протекционистский, на- ционально-популистский национализм, который стремится защитить национальную экономику, язык, нравы или культурное наследие от предполагаемой угрозы извне. Носители этой предполагаемой угрозы могут быть различны, и могут включать иностранный капитал, транс- национальные организации, в частности МВФ, иммигрантов, сильные культурные влияния из-за рубежа и так далее. Такого рода национализм нередко заявляет, что он стремится найти “третий путь” между капита- лизмом и социализмом, часто восприимчив к антисемитизму, клеймит своих политических оппонентов как врагов данной национальности, “не-румын”, “не-русских” и т.д., критикует различные болезни “Запада” и “современности” и склонен к идеализации аграрного прошлого. Со- циальные и экономические потрясения, сопровождающие рыночные реформы – безработица, инфляция, более строгая дисциплина на ра- бочих местах – создают благоприятную почву для использования по- добных национально-популистских идиом правительствами в качестве легитимизирующей стратегии или оппозицией – в качестве средства для мобилизации масс. Таким образом, национализм не следует рассматривать только как стремление к государственности. Его также не следует рассматривать, что подчеркивал Геллнер, как основанный на нации, то есть возникаю- щий из требований наций, понимаемых как реальные, материальные, ограниченные социальные сущности. Национальность (nationhood) это не бесспорный социальный факт; она является спорным, и зачастую оспариваемым, политическим требованием. Следовательно, ни прин- цип национальности, ни принцип национального самоопределения не могут служить в качестве ясного и определенного руководства при реорганизации политического пространства. Заявки на национальность зачастую оспариваются – вспомним, например, македонцев, или споры о том, являлась ли межвоенная Че- хословакия одной нацией или двумя. В недавнем прошлом мы можем вспомнить курдов, палестинцев, квебекцев и целый набор западноев- 214 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма ропейских этнорегиональных движении. Даже когда сам статус нацио- нальности не оспаривается, территориальные или культурные границы предполагаемой нации зачастую подвергаются сомнению, не говоря уже о способе, которым данная национальность (nationhood) должна быть сконструирована с целью осуществления права на самоопределение или с целью перекраивания границ по национальным линиям. Каким образом мы можем определить национальные единицы, ко- торые будут пользоваться правом или привилегией самоопределения, учитывая очень большое количество претензий на национальность (зачастую конфликтующих между собой)? А если мы даже и сможем идентифицировать такие привилегированные национальные единицы, как мы определим их границы и контуры? Этот вопрос – не просто тео- ретическая загадка, но проблема чрезвычайной практической важности. Возьмем, к примеру, Югославию. Даже если бы мы согласились, что национальными единицами, которым следовало предоставить право на самоопределение, являются официально признанные конституирующие нации Югославии (хотя почему не албанцы? Почему не венгры в Во- еводине?), нам все равно не удалось бы избежать вопроса о том, как эти национальные единицы должны быть сконструированы. Поставив вопрос в простейшей форме и предположив, что мы согласились на том, что самоопределение должно осуществляться сербами, хорвата- ми и мусульманами, как, в таком случае, эти национальные единицы должны быть определены? Сербия или сербы будут осуществлять это самоопределение? Хорватия или хорваты? Босния-Герцеговина или боснийские мусульмане? Другими словами, территориальные единицы или пересекающие границы этнокультурные нации? Должны ли все обитатели Хорватской Республики пользоваться единым правом само- определения? И, соответственно, все обитатели Сербской Республики и Боснии-Герцеговины, большинством голосов? Или, скорее, право на самоопределение должно было быть реализовано хорватской, сербской и боснийской мусульманской этнонациями, члены которых проживают за пределами соответствующих границ? На практике, международное сообщество выбрало первое решение, возможно, не отдавая себе отчета в огромной разнице между двумя способами конструирования само- определения для тех же самых национальных единиц.12 И последствия этого были катастрофическими. 12 Сравнение национализмов “внешней родины” в Веймарской Германии и совре- менной России см. в Rogers Brubaker. Nationalism Reframed. Ch. 5. 215 Ab Imperio, 1/2000 Существует, разумеется, много примеров соперничающих претен- зий на правильный способ конструирования национальной единицы. Целый список подобных соперничающих претензий возник во время переговоров по послевоенному устройству после окончания первой мировой воины. Многие претензии были связаны с конфликтом между историко-территориальными и этнокультурными версиями националь- ности, и различные стороны, зачастую оппортунистически, отстаивали те версии, которые им в тот момент были выгодны. Если говорить на более философском уровне, мы подошли к неиз- бежным антиномиям национального самоопределения. Самоопреде- ление предполагает предварительное определение единицы – нацио- нального “я” – которому будет предоставлено право самоопределения. Но идентификация и границы этого “я” не могут быть самоопределя- емыми, они должны быть определены другими. Так же, как границы демоса, который предполагает демократические институты, не могут быть определены демократически,13 не могут быть самоопределены и границы национального “я”. Только на практике проблемы с нацио- нальным самоопределением гораздо более серьезны, чем проблемы с демократией. В ежедневном рутинном функционировании демократий границы демоса просто воспринимаются как данные и не вызывают споров. Но поскольку национальное самоопределение как раз и пред- полагает изначальную установку границ демоса, мы вряд ли найдем аналог национальному самоопределению в рутинном функционирова- нии демократий в рамках воспринимаемого как данность демоса. Так как смысл обращения к принципу национального самоопределения как раз и состоит в изменении границ единицы, подобные границы не следует воспринимать как нечто безусловно данное, в особенности учитывая абсолютно спорную, конфликтную и противоречивую при- роду претензий на национальность. Таким образом, вопреки иллюзии, что националистические кон- фликты допускают фундаментальное разрешение через национальное самоопределение, я привожу своего рода “теорему невозможности”, состоящую в том, что национальные конфликты являются в принципе неразрешимыми, что понятие “нация” принадлежит к категории по сути оспариваемых понятий, что хронический конфликт в силу этого имманентен националистической политике, является ее неотъемлемой 13 См., например, S. Woodward. Balkan Tragedy. Washington, 1995. P. 209 и далее, и M. Kovacs. A nemzeti onredelkezes csapdaja. 216 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма частью и что поиск всеобщего “архитектурного” решения нацио- нальных конфликтов является заблуждением в принципе и зачастую, катастрофой на практике. Критикуя такой наивно оптимистический взгляд, я все же должен подчеркнуть, что я далек и от исключительно пессимистического ви- дения ситуации. В сущности, следующий миф, который мне хотелось бы подвергнуть критике, как раз и состоит в подобном исключительно пессимистическом взгляде на ситуацию в регионе. Моя точка зрения состоит не в подмене пессимизма оптимизмом, а скорее в том, что стремление к решению национальных конфликтов – и в особенности к масштабным, “архитектоническим”, изоморфным, “всех под одну гребенку” решениям – является заблуждением. Утверждать неразре- шимость национальных конфликтов не означает утверждать что-либо об их важности, интенсивности или актуальности. Я действительно считаю (и собираюсь доказать), что их важность, интенсивность и акту- альность зачастую и в общем преувеличиваются. Таким образом, поиск фундаментальных, архитектурных решений национальных конфликтов не просто философски проблематичен и практически ошибочен, но также, зачастую, просто не нужен. Критика поиска решений национальных конфликтов не означает, что институциональный дизайн не имеет значения. Напротив, такой дизайн очень важен.14 Очевидно, институциональный дизайн может интенсифицировать либо притушить этнический и национальный конфликт. Но он не может разрешить этих конфликтов. Скорее, пра- вильный институциональный дизайн может побудить политические силы обходить национальные и этнические конфликты, не обращать на них внимания, в силу определенных задач оформлять свою ритори- ку и политические претензии в не-этнических или транс-этнических терминах. Все же, если проводить институциональный дизайн мас- штабным, архитектоническим, “всех-под-одну-гребенку” способом, он вряд ли будет иметь даже такой ограниченный (хотя и важный) эффект. Масштабные архитектурные принципы, такие как принцип национального самоопределения или принцип национальности, ско- рее, осложнят правильный институциональный дизайн. Правильный институциональный дизайн должен быть чувствителен к контексту в самом прямом смысле, то есть чувствительным не только к крупным чертам различающихся контекстов, но и мелким деталям, он предпо14 Robert Dahl. Democracy and its Crisis. New Haven, 1989. Pp. 147-148, 193-209. 217 Ab Imperio, 1/2000 лагает относительно детализированное понимание местных условий, к которым он должен применяться.15 На мой взгляд, национальные конфликты редко “решаются” или “разрешаются”. Гораздо более вероятно, что они, подобно конфликтам соперничающих парадигм в Куновской истории науки, со временем за- теняются, теряют свою центральность и яркость, когда простые люди и политические деятели обращаются к другим заботам или когда вы- растает новое поколение, которому старые ссоры, по большому счету, безразличны. Нам следовало бы уделять больше внимания тому, как и почему это происходит – не только как и почему политика может быть всесторонне и относительно неожиданно “национализирована”, но и как и почему она может быть также неожиданно и в равной степени всесторонне “денационализирована”. II Второе заблуждение, которое я хочу обсудить, в некотором смысле противоположно первому. Если архитектоническая иллюзия характери- зуется наивно оптимистичной верой в то, что национальные конфликты можно окончательно разрешить, то второму заблуждению, напротив, присуща бледно-пессимистическая оценка восточноевропейского национализма. Я называю этот подход “теорией парового котла”, так как он представляет весь регион в образе парового котла этнических конфликтов, находящегося на грани закипания и выплеска в этническое и националистическое насилие, или, пользуясь другой метафорой, в образе пороховой бочки, которую любая неосторожная искра способна послать в катастрофический этнонациональный ад.16 15 Превосходный анализ институционального дизайна дан в D. Horowitz. Ethnic Groups in Conflicts. Berkeley, 1985 и A Democratic South Africa? Berkeley, 1991. 16 Красноречивый контекстуалистский призыв к соотнесению претензий и обсто- ятельств дан в M. Walzer. The New Tribalism // Dissent. 1992. Spring. Утвержде- ние, что правильный институциональный дизайн должен быть чувствительным к контексту, не означает, что не нужен обобщающий анализ работы различных институтов, например, различных типов избирательных систем; Горовитц пред- принимает подобный анализ, но это именно обобщающий анализ собственно различных эффектов, которые может вызывать, в разных контекстах, одна и та же избирательная система. Наиболее полное исследование институционального дизайна у Горовитца (в A Democratic South Africa?) контекстуально как раз в моем смысле, так как совмещает относительно детализированное описание частного контекста с обобщающими заключениями об эффекте определенных институтов в различных ситуациях. 218 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма Подобное заблуждение можно также назвать ориенталистским подходом к восточноевропейскому национализму, так как оно пред- полагает, может быть и неявно, преувеличенный, если не сказать прямо карикатурный, контраст между Западной и Восточной Европой, построенный на целой серии противопоставлений, таких, как между разумом и страстью, универсализмом и партикуляризмом, транс- национальной интеграцией и националистической дезинтеграцией, гражданственностью и насилием, современной толерантностью и архаичной ненавистью, гражданской национальностью и этническим национализмом. Бесспорно, существуют важные различия между наиболее распро- страненными формами национальности и национализма в Западной и Восточной Европе, обусловленные историческими традициями и современными экономическими, культурными, политическими и этно-демографическими реалиями. И все же необходимо отказаться от этого самодовольного и самоуверенного мнения Западной Европы, которое, тайно или явно, присутствует в ориенталистком взгляде на восточноевропейский национализм. В конце концов, “еврофория”, которая окружала дискуссии об европейской интеграции несколько лет назад, как-то рассеивается в связи с непредвиденным (и отчасти националистическим) сопротивлением Маастрихтскому договору, а на- ционалистические и заряженные ксенофобией партии вполне гаранти- ровали себе безопасное место в политическом ландшафте практически всех Западно-Европейских стран. Необходимо отказаться от подобного взгляда на Восточную Европу как на “паровой котел”. В данной работе я уделяю больше внимания именно этой перспективе “беспросветной ситуации” Восточной Евро- пы, нежели параллельному самодовольному самоописанию Запада. Два проблематичных аспекта будут рассмотрены на следующих страницах. Первый касается вопроса о насилии, а второй о силе и присутствии национализма и национальных идентичностей. Насилие в этом регионе – в бывшей Югославии, в Закавказье и на Северном Кавказе, в некоторых частях советской Средней Азии – было действительно ужасным. Тем не менее, недифференцированное пред- ставление о регионе как об очаге вездесущего, взрывного, охваченного тягой к насилию этнического и национального конфликта является заблуждением. Насилие не только не доминирует, но и вероятность его проявления гораздо меньше, чем зачастую предполагается. Журнали- сты и ученые заостряли внимание скорее на зримых, но нетипичных 219 Ab Imperio, 1/2000 17 Хотя я и ограничиваю свое поле исследования Восточной Европой, пессимистич- ный взгляд на якобы взрывоопасный национализм распространен и за ее пределами. Его даже используют в США, чтобы связать мультикультурализм с “балканизацией” и ожидаемым кровопролитием. Хотя я и отношусь критически ко многим благам мультикультурализма, я считаю, что подобный аргумент “скользкой дорожки”, якобы ведущей от радостей мультикультурализма a l’americaine к этническому кровопролитию, – это просто чепуха. случаях насилия (как в бывшей Югославии), нежели на менее зримых, но гораздо более типичных случаях “рутинной” этнической и нацио- нальной напряженности, и обобщали опыт нетипичных случаев для всего региона. Подобная необьективность при подборе случаев и их анализе является одной из причин чрезмерного подчеркивания роли насилия.17 Не только действительные случаи насилия, но и опасность будущего насилия преувеличивается. Насилие часто представляется как постоян- но присутствующая возможность. “Если это случилось в Югославии, это может случится где угодно”, – утверждается многими. Я считаю это ошибкой. Например, я занимался исследованием венгерских мень- шинств в граничащих с Венгрией странах, в особенности в Румынии и Словакии. В этой ситуации есть несколько форм национализма. Наиболее важным является национализм венгерских меньшинств, требующих автономии, “национализирующий” национализм Словакии и Румынии, предполагающий строительство “национального государ- ства”, и национализм “Родины” в Венгрии, направленный на защиту интересов и прав венгерских “соотечественников” в соседних странах. И тем не менее, я считаю, что опасность массового этнического на- силия или националистической войны в данном случае минимальна. Она минимальна вовсе не потому, что национальная напряженность может быть как-то “разрешена”. Я думаю, что это невозможно. Эти взаимосвязанные, антагонистические национализмы национальных меньшинств, национализирующих государств и внешних националь- ных “родин” очень упорны, и скорее всего будут сохраняться в виде хронической напряженности и конфликта. Но их упорство не стоит смешивать со взрывоопасностью или потенциальным массовым на- силием на этнической или национальной основе. Если вышеуказанное верно, то возникает аналитическая проблема: что же предотвращает эскалацию этих упорных и взаимосвязанных националистических конфликтов в насильственную конфронтацию? Важный и незаслуженно обойденный вниманием вопрос о том, как 220 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма можно объяснить отсутствие или сдерживание насилия, как недавно заметили политологи Ямес Феарон и Дэвид Лэйтин,18 является на- столько же серьезным, как и вопрос о том, почему насилие случается. Вот только этому последнему уделяется очень много внимания. В случае с Венгрией и её соседями, по моему, существуют три причи- ны.19 Первая состоит в том, что венгры в соседних странах обладали доступным и относительно привлекательным выходом: возможностью иммиграции или работы в Венгрии. Эта возможность функционировала как “выпускной клапан” и работала против радикализации этнонацио- нального конфликта, особенно в Румынии. Во-вторых, укорененность национальных конфликтов в региональных процессах европейской интеграции “дисциплинировала” центральные политические элиты, особенно в области внешней политики. Это послужило причиной тому, что Венгрия ограничила поддержку своих соплеменников за границей поддержкой венгерской культуры и тщательно обходила все, что могло подтолкнуть венгров за рубежом к дестабилизирующей политической активности. Это верно даже в отношении национально-популистского правительства Анталла, несмотря на его заявленную поддержку соот- ечественников за рубежом. В-третьих, отсутствие истории, которая свя- зывала бы прошлое этнонациональное насилие с сегодняшней угрозой, чрезвычайно затруднило достижение успеха для этно-национальных антрепренеров, главный аргумент которых страх. Напротив, подобная история опасности и угрозы, связанная с прошлым насилием, была очевидна перед началом войны в бывшей Югославии.20 И это не отдельный изолированный случай. Эстония, например, занимала определенное место в сводках новостей последнего времени в связи с её спорными законами о гражданстве и статусом её много- численного русского меньшинства. Риторика была очень взвинченной: русские (чаще русские в России, чем местные русские) обвиняли 18 J. D. Fearon, D. D. Laitin. Explaining Interethnic Cooperation // American Political Science Review. 1996. Vol. 90. 19 Ibid. 20 Следует подчеркнуть, что это относительное, а не абсолютное отсутствие на- ционалистического насилия. Был один случай столкновений между венграми и румынам в Тигру Миреш, но он не привел к дальнейшему насилию. Иные формы насилия, например, нападения на цыган (рома) в Венгрии и других восточноев- ропейских странах были достаточно серьезными. Мое внимание в данной работе обращено на отношения между Венгрией и национальностями большинства в соседних странах. 221 Ab Imperio, 1/2000 Эстонию в апартеиде и этнической чистке; эстонские националисты твердили о русском меньшинстве как о колонистах или нелегальных иммигрантах. И тем не менее, несмотря на эту взвинченную риторику, люди на местах вряд ли опасаются насилия.21 Образ “парового котла” переоценивает не только насилие. В более общих чертах силу, присутствие и актуальность национального чувства, национальной идентичности и националистической политики тоже пы- таются переоценить. Возьмем, к примеру, националистическую моби- лизацию. Были, разумеется, драматические, даже эффектные моменты националистической мобилизации. Например, вспоминаются “живая цепь” через Прибалтику в августе 1989 года или огромные толпы, запол- нявшие главные площади Еревана, Тбилиси, Берлина, Праги и других городов в 1988-90 годах. Эти зажигательные события, передававшиеся по всему миру телевидением, останутся навсегда запечатленными в нашей памяти. Но они были исключением, а не правилом. Моменты такой мобилизации там, где они случались, оказались эфемерными; “нация” оказалась такой категорией, которая оживляет в один момент и не вызывает никаких эмоции в следующий. В целом, люди оставались в своих домах, а не выходили на улицы. В противоположность тому, что происходило в межвоенной Центральной и Восточной Европе, не жаркая мобилизация, а демобилизация и политическая апатия харак- теризовали политический ландшафт. Очень много было написано о силе и глубине националистических движении в бывшем Советском Союзе – недостаточно было написано об их сравнительной слабости. И хотя слабость национализма в некоторых регионах (в частности, в Средней Азии) действительно отмечалась, слишком много внимания уделялось вариациям в пространстве, и слишком мало – вариациям во времени. Ниспадающая линия мобилизации в особенности не получила 21 Феарон и Лэйтин справедливо предупреждают, что неверно объяснять этни- ческого насилия через обращение к нарративам “утраты, обвинений и угрозы”, утверждая, что подобные нарративы характерны и для ненасильственных форм этнического конфликта. Но не все такие нарративы одинаковы, и вероятность их связи с этническим насилием тоже различна. В частности, есть существенная разница между угрозой смерти и физического насилия и памятью о них с одной стороны, и общими историями утраты, обвинений и угроз с другой. Правдоподоб- ные истории национальных утрат, обвинений и угроз можно найти везде. А вот правдоподобные истории, связывающие память о прошлом массовом насилии с угрозой насилия в будущем, довольно редки. Как раз наличие подобных историй, связывающих массовое насилие в прошлом с угрозой будущего насилия и сыграло, на мой взгляд, отличительную и цетральную роль в Югославской ситуации. 222 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма внимания, хотя она была распространена в той же степени, в какой она заслуживает изучения и объяснения. Даже там, где национальные конфликты и национальные идентич- ности очевидно присутствовали в политической сфере, они вовсе не обязательно присутствовали в ежедневной жизни. Национализм мог проявиться в законодательстве, в прессе, в некоторых учреждениях государственной администрации, не проявляясь на улицах или в домах людей.22 Существует какая-то слабая связь, отсутствие когерентности между националистической политикой, которая, кажется, занималась сама собой в своей собственной сфере, отделенная от своих избира- телей, и ежедневной жизнью. Вовсе необязательно люди энергично и тепло отвечают на изречения политиков, которые пытаются говорить от их имени. Это в целом прохладное отношение (иногда вообще схо- дящее на нет) к националистическим призывам является наследием достаточно циничного отношения к политике и политикам. Различие между “мы” и “они” действительно являлось очень важным фактором отношения людей к политике при коммунизме, и можно подумать, что подобное различие легко переносится в исключающий определенные группы национализм. Так безусловно может произойти в некоторых обстоятельствах. В целом же, противопоставление “мы – они” отде- ляет не одну этническую группу от другой, но служит разделитель- ной границей между “народом” и “властью”. “Они” – представители власти – разумеется, не могут быть “нами”, даже если “они” и ут- верждают, что говорят от “нашего” имени, как это часто случалось при коммунизме. С падением коммунизма ситуация не изменилась: применение идиомы этнонационализма вовсе не гарантирует, что “они” смогут убедить “нас” в том, что мы едины, что “нас” от “них” отделяет этническая национальность, а не позиция в иерархии власти и способе доминации. Этнические идентичности в регионе тоже не настолько сильны, как часто предполагается. Я вернусь к этой теме ниже; пока же достаточно будет указать что, учитывая убедительнейшие доказательства ситуа- ционных и контекстуальных сдвигов в процессе самоидентификации и идентификации “иного”, следует избегать опасности чрезмерной историзации проблемы.23 Следует также скептически подойти к часто 22 Дэйвид Лэйтин, личное общение. 23 Например, в Эстонии и Латвии конфликт между претензиями новых независи- мых национализирующих государств и претензиями их русских и русскоязычных 223 Ab Imperio, 1/2000 повторяемому тезису о глубокой исторической закодированности на- циональных идентичностей в регионе. Ориенталистское противопоставление между западным супрана- ционализмом и восточным национализмом деформирует наши пред- ставления о зарождающихся, но вовсе не малозначительных космопо- литичных тенденциях в регионе. Рассмотрим опять венгров в Румынии. Несомненно, с падением режима Чаушеску национальный венгерский элемент стал более явным в их самоидентификации. Их лингвистиче- ские, культурные, религиозные, исторические и экономические связи с Венгрией, с anyaorszag (родиной), стали более осязаемыми, более “реальными”. Однако же не существует обязательной обратной связи между космополитичной и национальной самоидентификациями. В одно и то же время венгры в Румынии осознали как свою транс- государственную венгерскую национальность, так и более широкий европейский мир. Телевидение сыграло в этом процессе интересную и двусмысленную роль. Национально-венгерская самоидентификация трансильванских венгров была усилена учреждением, относительно щедрым финансиро- ванием и распространением Дуна ТВ, телевизионного канала, который был в основном нацелен на венгров в соседних с Венгрией странах. В то же самое время, высокий престиж каналов на французском, немец- ком и английском языках, которые стали доступны в Трансильвании посредством системы кабельного и спутникового вещания, сыграл, вполне возможно, определенную де-национализирующую или транс- национализирующую роль. Надо признать, разумеется, что степень подобного эффекта трудно измерить.24 Следующая история раскры- вает национальную двусмысленность телевидения. Румынские власти были раздражены, когда узнали, что некая телекомпания собиралась транслировать канал под названием МТВ. Для румынских властей, меньшинств, многократно усиленный извне националистическими претензиями России на право “защищать” русских в Прибалтике остается интенсивным на уровне высокой политики. Тем не менее, в течение последних лет националисти- ческая массовая мобилизация была очень слабой как среди большинства, так и среди русскоязычных меньшинств. (О сравнительной политической пассивности последних см. N. Melvin. Russians beyond Russia. London, 1995). 24 Существует, конечно, параллельная опасность недооценки истории. Я обраща- юсь к этой проблеме ниже, критикуя неспособность теории манипуляции элит объяснить исторически обоснованные различия в восприимчивости к лозунгам оппортунистических манипуляторов-политиков. 224 Р. Брубейкер, Мифы и заблуждения в изучении национализма разумеется, эта аббревиатура означала Мадьяр ТВ, то есть государ- ственное телевидение Венгрии. В действительности, конечно, речь шла об американском музыкальном видеоканале. Для трансильванских же венгров американский МТВ был, без сомнения, более интересен, чем венгерский. В целом этнические и национальные конфликты были менее на- сильственными и сильными, чем считают большинство комментаторов; даже там, где такие конфликты происходили, они представляли собой “хронические” случаи с низким уровнем насилия, своего рода фоновый шум, который вовсе не находился в центре ежедневной жизни людей. Эти конфликты чаще не были острыми и взрывоопасными. (Продолжение в следующем номере) ...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 204-224
Launched on MUSE
2015-10-07
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.