In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

51 Ab Imperio, 1/2000 ИМЕЕТ ЛИ УКРАИНА ИСТОРИЮ?* Много друзей и коллег способствовали моим размышлениям на эту тему, хотя никто из них не может считаться ответственным за их итог (а многие могут найти интерпретацию мной своих идей изменой первоначальному их смыслу). Среди тех, кто дольше всех спорили со мной, – Франк Сысин, Зенон Когут, Ольга Андриевская, Андреас Каппелер, Ярослав Грицак, Роман Шпорлюк, Джордж Грабович и Александр Мотыль. Как станет ясно из примечаний, я также в долгу перед покойным Иваном Лысяком-Рудницким, как и почти все ис- следователи, занимающиеся украинской историей. Один ответ на этот кажущийся простым вопрос был предложен украинским ученым, заметившим, что если Украина имеет будущее, она будет иметь историю. Таким образом, он справедливо поместил политику, в том числе международную политику, в центр дискуссии. Ну а самый простой ответ на этот вопрос заключается, конечно, в том, что люди и институты на территории современного украинского госу- дарства имеют историю в смысле пережитого опыта, wie es eigentlich gewesen ist, так как все мы имеем прошлое, к которому можем обра- щаться. Марк фон ХАГЕН * Перевод на русский выполнен по статье: Marc von Hagen. Does Ukraine Have a History? // Slavic Review. 1995. Vol. 54. No. 3. Pp. 658-673. © 1996 Slavic Review by the American Association for the Advancement of Slavic Studies, Inc. Печатается с разрешения Slavic Review и AAASS. Редакция AI особенно признательна госпоже Йоланте Дейвис и профессору Дайан Конкер. Перевод И. Герасимова. 52 М. фон Хаген, Имеет ли Украина историю? Но если мы повторим свой вопрос, “имеет ли Украина историю?” имея на этот раз в виду письменную запись пережитого прошлого, которая обладает неким широким признанием и авторитетом среди международного научного и политического сообществ, то ответ окажется не таким простым. Название этой статьи перекликается с принципиально важным эссе украинского историка Сергея Билокиня “Чи маемо мы историчну науку?”,1 буквально “Имеем ли мы истори- ческую науку?”, что более четко переводится как вопрос о том, есть ли у нас традиция исторических исследований? Билокинь, между прочим, убедительно доказывает, что еще слишком рано говорить о таких традициях. Если оставить Украину и обратиться к политической географии преподавания истории, мы практически не обнаружим признания того, что Украина имеет свою историю. В основных англо-американ- ских, немецких и японских научных центрах историографии Украины как самостоятельного направления не существует (за несколькими важными исключениями); исключения лишь подтверждают прави- ло. Канадское правительство и канадские украинские эмигранты субсидируют изучение украинской истории и культуры в Канаде, но здесь исключительность ситуации заключается в том, что почти все исследователи украинского происхождения. Этот факт позволил “тра- диционным” историкам характеризовать историю Украины как “поиск корней,” как форму национальной апологии или другой какой-то вид заинтересованного заступничества, отказывая этому направлению исследований в искомом статусе объективности.2 Историки украин1 Литературна Украïна. 1991. 10 января. См. также Orest Subtelny. The Current State of Ukrainian Historiography // Journal of Ukrainian Studies. 1993. Vol. 18. No. 1-2. Pp. 33-54. 2 Одна из областей американской исторической науки, в которой также домини- руют “профессиональные националы” – еврейская история. Кстати, она обрела академическую респектабельность, которую не смогла получить украинская история. В других исторических направлениях тоже доминируют “профессио- нальные националы”, особенно в афро-американской, испано-американской и азиато-американской историях, но эти направления также воспринимаются как вид политического заступничества и потому обладают меньшей академической респектабельностью. Примерно в том же положении до сих пор находится “жен- ская” история. Для контраста можно упомянуть ситуацию в российской истории, где на смену ученым-эмигрантам уже давно пришли поколения не-русских аме- риканских историков. Соответственно, российская история редко характеризуется как “поиск корней”. 53 Ab Imperio, 1/2000 ского происхождения доминируют и в единственном американском центре украинских исследований, в Гарвардском университете.3 Все это говорит о том, что по меркам интеллектуальной организации про- фессиональной историографии, Украина не имеет истории.4 Украина и история Центральной и Восточной Европы Почему же это так? Прежде всего, историю Украины надо рассматри- вать как часть проблемы, общей для Восточной и Центральной Европы. На всем незначительном протяжении их современного существования страны Восточной и Центральной Европы были пешками в междуна- родной системе. До 1914 года эти так называемые “не-исторические народы”5 были давними подданными трех центральноевропейских династических империй: Романовых, Гогенцоллернов и Габсбургов. После коллапса многонациональных империй в первой мировой во- йне они оказались пешками в руках либо немецкого Рейха, либо Со- ветского Союза. Эти геополитические реалии отразились в структурах мышления, которые стали основой нашего представления о регионе. Поскольку ни одного из государств, находящихся сегодня между Берлином и Москвой, не существовало во времена подъема современной исто3 Недавно Майкл Флиер, не являющийся украинцем, был назначен профессором украинской лингвистики имени Потебни. Два других профессорства, одно по украинской литературе, а другое по украинской истории, заняты этническими украинцами Джорджем Грабовичем и Романом Шпорлюком соответственно. Хотя профессор Шпорлюк руководил написанием нескольких великолепных диссертаций по этой теме (во время работы в Мичиганском университете), никто из его студентов не занял видного научного положения по этой специальности в американском университете. 4 См. недавнее обсуждение параллельных вопросов в области славянских языков и литературы: Oleh S. Ilnytzkyj. Russian and Ukrainian Studies and the New World Order, и Horace G. Lunt. Notes on Nationalist Attitudes in Slavic Studies // Canadian Slavonic Papers. 1992. Vol. XXXIV. No. 4. Pp. 445-70. Можно добавить, что обще- ствоведы, под которыми я подразумеваю политологов, экономистов, социологов и антропологов, обычно быстрее признавали Украину как важный объект исследова- ния. Реакция истории и славистики, напротив, была гораздо более амбивалентной и медленной. 5 Термин приписывается Фридриху Энгельсу. См. об этом Jozef Chlebowczyk. On Small and Young Nations in Europe / Trans. Janina Dorosz. Wrocіaw, 1980; Ivan Rudnytsky . Observations on the Problem of “Historical” and “Non-Historical” Nations // Harvard Ukrainian Studies. 1981. Vol. 5. No. 3. Pp. 358-68. 54 М. фон Хаген, Имеет ли Украина историю? риографии в начале и середине девятнадцатого века, их история в глазах большинства современных исследователей продолжает носить налет искусственности, неподлинности. Настоящие государства – это Британия, Франция, Испания, Россия и, с оговорками, Германия. Но Чехословакия, Венгрия, Румыния и особенно Украина являются некими “подозрительными” кандидатами в международное сообще- ство. Иными словами, народы региона до сих пор лишены полной исторической легитимности.6 Соответственно история Восточной и Центральной Европы рас- сматривалась – в современной памяти – и в значительной степени продолжает рассматриваться как проблема.7 Сохраняется устойчивый предрассудок, что все государства региона, за примечательным исклю- чением бывшей Чехословакии, неспособны поддерживать стабильные демократические режимы и развиваться по пути экономического процветания, а поэтому не заслуживают подлинного национального суверенитета. Хотя такое мнение можно подчас услышать от интел- лектуалов из самого региона, чаще всего оно исходит от двух преобла- дающих историографий, которые имеют корыстный интерес в развале Восточно- и Центрально-европейских государств, а именно немецкой и российской/советской. Интеллектуалы и политики этих двух доминантных пограничных держав традиционно полагали, что национальное государство как тако- вое нежизнеспособно в этом важном регионе. Для немецких политиков и ученых организующие понятия Osteuropa и Mitteleuropa8 предпо- лагают непрерывное расширение территории и народов от восточных немецких провинций до Урала. Для советских ученых и политиков понятие “социалистическое содружество” (так же как и для их либе6 См. интересные размышления в этом направлении у Geoff Eley. Remapping the Nation: War, Revolutionary Upheaval and State Formation in Eastern Europe, 1914-1923 // Peter J. Potichnyj and Howard Aster (Eds.). Ukrainian-Jewish Relations in Historical Perspective. Edmonton, 1988. P. 222. Eley пишет, что “обладание даром достиг- нутой государственности является незаменимым условием историографической легитимности.” 7 См.: Hugh Seton-Watson. Is There an East Central Europe // Sylvia Sinanian, Istvan Deak and Peter D. Ludz (Eds.). Eastern Europe in the 1970s. New York, 1972. Pp. 3-12; и Stephen Borsody. The Tragedy of Central Europe: Nazi and Soviet Conquest and Aftermath, rev. ed. New Haven, 1980. “Preface to the New Edition” и “From the Preface to the First Edition.” 8 См.: H. C. Meyer. Mitteleuropa in German Thought and Action, 1815-1945. The Hague, 1955. 55 Ab Imperio, 1/2000 ральных и консервативных предшественников феномен Российской империи или “Великой и неделимой России”) служило зеркальным отражением немецкого аналога. В их представлении земли к западу от центральной России принадлежали законной сфере российского влияния, являлись непосредственным продолжением ее южных и западных провинций.9 Для немецкой и российской историографии страны Восточной и Центральной Европы существовали как “пригра- ничные территории”, за которые шло соревнование в периодических геополитических схватках. Полиэтнический хаос в регионе, сам по себе являющийся одним из прямых следствий имперской политики на протяжении веков, обычно приводился в качестве оправдания даль- нейшей имперской гегемонии. Более того, и российские/советские, и германские идеологи и политические лидеры традиционно утверж- дали, что даже внутрирегиональное сотрудничество в центральной и восточной Европе было нежизнеспособным без гегемонии Германии или России. Не удивительно, что по мере того, как регион выступает из тени своих могущественных соседей, Германии и России, немецкий Historikerstreit10 и столкновения вокруг (и часто против) советского прошлого11 находят отзвук по всей восточной и центральной Европе. Притязание на национальный суверенитет и историческую легитим- ность неразрывно связаны с вопросом о традиционных отношениях российского и германского государств с народами восточной и цен- тральной Европы. Для нерусских народов наследие российского и советского империализма является предметом безжалостного пере- смотра. Зачастую жаркие схватки по поводу национального прошло9 Действительно, как российские имперские, так и советские концепции допускали некоторую градацию этого влияния. Украине, к примеру, полностью было отказано в суверенитете, в то время как более западные народы (в особенности в Польше) имели больше символической и реальной автономии – хотя всегда с существен- ными ограничениями. 10 Литература, посвященная немецкому Historikerstreit обширна. Полезные руко- водства можно найти в Charles Maier. The Unmasterable Past: History, Holocaust, and German National Identity. Cambridge, 1988; и Hans-Ulrich Wehler. Entsorgung der deutschen Vergangenheit? Ein polemischer Essay zum ‘Historikerstreit’. München, 1988. 11 См. обзоры в R. W. Davies. Soviet History and the Gorbachev Revolution. Bloomington, 1989; Walter Laqueur. Stalin: The Glasnost Revelations. NewYork, 1991; а также мою публикующуюся статью: The Stalin Debate and the Reformulation of the Soviet Past. 56 М. фон Хаген, Имеет ли Украина историю? го, разворачивающиеся от Германии до Дальнего Востока, являются частью трансформации международного порядка и постсоветских социальных структур. Не только наследие немецкого и российского исторических со- обществ, но также послевоенный политический порядок усилили мар- гинализацию Восточной и Центральной Европы в североамериканской академической политике.12 Межвоенный опыт государств региона, кажется, только утвердил политические элиты к востоку и западу в том, что их предрассудки небеспочвенны. История региона стала ассоциироваться с национализмом, антисемитизмом и этническим ирредентизмом, отчасти в результате конфликтов межвоенного периода и очевидного провала Версальских соглашений и миротворческой по- литики Лиги Наций в этой части мира. Смертоносное наследие наци- онал-социализма и фашизма и его европейских последователей внесло дополнительный вклад в демонизацию национализма как такового. Победа союзников во второй мировой войне и формирование Объ- единенных Наций, напротив, должны были “решить” национальный вопрос если и не навсегда, то по крайней мере в обозримом будущем. Этот оптимизм нашел отражение в идеологии господствующей в по- слевоенных общественных науках школе “модернизации”, которая постулировала конечное исчезновение этнических и национальных раз- личий по мере того как общество становится более урбанизированным, индустриализованным и грамотным.13 В особенности в США ожидание ассимиляции как желаемого и определенного результата этнических процессов отражало веру большинства американских обществоведов 12 Американские исторические и общественные науки унаследовали кое-что от обеих этих конкурирующих “имперских” традиций и поэтому продолжили мар- гинализацию Восточной и Центральной Европы. С одной стороны, российские эмигранты, по большей части сторонники великой российской государственности, либеральной, социалистической или консервативной, с самого начала формировали восприятие и исследовательские программы американских историков российской империи. Позднее интеллектуалы-эмигранты из Германии, включая балтийских немцев, играли важную роль в американской научной жизни до и после второй мировой войны. В результате восточно-европейская и центрально-европейская политика обычно преподавались в США как продолжение советской внутренней политики. 13 См. критику теории модернизации на этот счет в Walker Connor. Nation-Building or Nation-Destroying? // World Politics. 1972. Vol. 14. No. 3. Pp. 319-355; а также его Ethnonationalism // Myron Weiner and Samuel P. Huntington (Eds.). Understanding Political Development. Boston, 1987. Pp. 196-220. 57 Ab Imperio, 1/2000 в свою страну как “плавильный котел” этнических элементов. Вполне вероятно, что этот оптимизм бессознательно проецировался и на со- ветское общество.14 Недавним ответом на новое появление этнических конфликтов и национализма на Европейском континенте стала разработка дихотомии мировых национализмов. “Хороший”, или “гражданский” национа- лизм является уделом стран НАТО, в то время как восточная Европа (особенно Балканы) и третий мир в целом склонны к “плохому”, или “этническому,” “кровному” национализму.15 Ясно, что Украина как часть восточной половины Европейского континента была занесена в “плохую” категорию.16 Советское разделение научного труда и его наследие Хотя эти факторы могут объяснить, почему Украина осталась без историографии в североамериканских и европейских университетах, можно было бы ожидать, что история Украины продолжала изучаться в Украинской Советской Социалистической Республике. Но официаль- ная украинская историография здесь также тормозилась факторами, которые отражали роль Украины в псевдо-федеральных отношениях, управлявших политической жизнью бывшего Советского Союза. Центрами интеллектуальной жизни в СССР были Москва и, в гораздо меньшей степени, Ленинград и Новосибирск. Основные всесоюзные исследовательские институты концентрировались в этих городах, здесь проводились международные конференции, и редко кто поми14 Hugh Seton-Watson //The NewYorkTimes Book Review. 1967. 5 November. Действи- тельно, социолог из Колумбийского университета Herbert J. Gans в важной статье 1979 года уверял своих читателей, что, несмотря на возобновившийся интерес к этническому, “продолжается окультуривание и ассимиляция.” Его комментарии по поводу национальности ориентировались на американцев еврейского и итальян- ского происхождения (Symbolic Ethnicity: The Future of Ethnic Groups and Cultures in America // Ethnic and Racial Studies. 1979. Vol. 2. No. 1. Pp. 1-20). 15 Наиболее влиятельным и недавним примером этого подхода является Liah Greenfeld. Nationalism. Cambridge, Mass., 1992. 16 Ученые пытались по-разному объяснить различие между восточной и западной Европой с меньшей осторожностью суждений, чем в подходе Greenfield. См.: Perry Anderson. Lineages of the Absolutist State. London, 1974; и John Armstrong. Toward a Framework for Considering Nationalism in East Europe // EEPS. Spring 1988. Изощренный и наводящий на размышления подход к постсоветскому развитию представлен Katherine Verdery. Nationalism and National Sentiment in Post-Socialist Romania // Slavic Review. 1993. Vol. 52. No. 2. Pp. 179-203. 58 М. фон Хаген, Имеет ли Украина историю? мо москвичей был в состоянии развивать контакты с иностранными коллегами или путешествовать за границу. Киев воспринимался как провинциальные задворки культуры советской России. Весьма ощу- тимыми последствиями этого было то, что киевские ученые имели существенно меньший доступ к международному историческому сообществу, и даже некоторые из наиболее важных их исторических источников были реквизированы московскими и ленинградскими архивами и библиотеками.17 Разумеется, только украинские историки писали украинскую историю, поэтому в Советском Союзе также воз- никла прослойка “профессиональных националов”, в то время как представители ученого истеблишмента писали о более “благородных” темах имперской и советской истории. Провинциализация украинской истории задавала шаблон для всех остальных “нацменов”. В 1920-х гг. украинские ученые начали оспаривать старый русско- центричный исторический нарратив,18 но в конце 1930-х и 1940-х гг. имперская точка зрения была реабилитирована под прикрытием лозунга “дружбы народов”, согласно которому русские – старшие братья остальных народов. Историков национального вопроса, как это тогда называлось, поощряли подчеркивать дружественные историче- ские связи между русскими и их “младшими братьями”. Напротив, любые враждебные отношения между ними или отношения между не-русскими народами и их единоплеменниками или единоверцами за пределами Советского Союза замалчивались, игнорировались или искажались. Любое нарушение этих правил вызывало обвинение в “национальных отклонениях”; национализм как таковой был наказуем как политическое преступление и обычно сопровождался эпитетами “буржуазный” или “контрреволюционный”. В результате этой анти- национальной и считающейся интернационалистской программы, до уровня всемирно-исторического значения поднимались зачастую не- значительные эпизоды или персонажи прошлого, в то время как менее “удобные” эпизоды и персонажи сглаживались, искажались или вообще игнорировались.19 17 Non-Russian CIS Members Seek Return of National Treasures // RFE/RLDaily Report. 1993. 20 January. No. 12. 18 James Mace. Communism and the Dilemmas of National Liberation: National Communism in Soviet Ukraine, 1918-1933. Cambridge, 1983, esp. chap. VII. 19 См. полемическое обозрение ранней советской национальной политики: Yuri Slezkine. The USSR as Communal Apartment // Slavic Review. 1994. Vol. 53. No. 2. Pp. 414-452. 59 Ab Imperio, 1/2000 Советское обществоведение также приняло собственную версию теории модернизации для стран “социалистического содружества”. Советские социологи и этнографы считали, что этнические различия должны будут постепенно раствориться в ассимиляции, смешанных браках, миграциях и прочих демографических процессах, и результа- том станет “постепенное соединение всех наций и народов Советского Союза и формирование новой исторической общности – советского народа”.20** Должна ли и будет ли Украина иметь историю? На этом фоне исторической неправомочности, должна ли Украина иметь историю? Очевидно, что для поколений историков из диаспоры этот вопрос имеет недвусмысленно утвердительный ответ. Сегодня, в контексте недавно провозглашенного суверенитета и независимо- сти, украинские политические лидеры, законодатели общественного мнения и ученые пытаются переосмыслить историчность своего государства при помощи новых или вновь реабилитированных нарра- тивов прошлого. Советская академическая историография оказалась под давлением со стороны нового политического руководства.21 По- скольку современные лидеры и партии обращаются к прошлому и, что более существенно, апеллируют к народной памяти и одновременно пытаются формировать ее, чтобы легитимизировать новый государ20 См. классическое изложение этой идеологии в Iu. Bromlei (Ed.). Present-Day Ethnic Processes in the USSR. Moscow, 1982. ** Примечание переводчика: ср. формулировки в русских изданиях работ Ю. В. Бромлея: “В результате социально-экономических и общественно-политических преобразований в нашей стране возникла такая новая историческая общность, как советский народ.” Ю. В. Бромлей, В. И. Козлов. Заключение // Современные этнические процессы в СССР / Отв. Ред. Ю. В. Бромлей. Москва, 1977. C. 537. “Межэтническая интеграция в узком значении слова теснейшим образом сопряжена с процессом возникновения и развития новой исторической общности – советского народа, представляющего собой первое в истории человечества межэтническое (межнациональное) образование, сложившееся на базе социализма.” Ю. В. Бромлей. Очерки теории этноса. Москва, 1983. C. 358. 21 Сюда относятся бывшие аппаратчики коммунистической партии, которые открыли для себя национальную идею, особенно бывший президент Леонид Кравчук и нынешний президент Леонид Кучма, но также и члены диссидентской художественной интеллигенции (Олесь Гончар, Дмитро Павлычко и Иван Драч) и правозащитники (Вячеслав Черновил, Иван Дзюба, Левко Лукьяненко), которые формировали ядро украинского народного фронта, РУХ. 60 М. фон Хаген, Имеет ли Украина историю? ственный аппарат, история как таковая и историки призваны сыграть ключевую роль staatstrangende Elemente.22 Давление на исторический истеблишмент также оказывается со стороны долго подавлявшихся или вновь возникших недавно националистических и антисоветских тече- ний. Центральные площади главных городов и еженедельные книжные ярмарки являются индикатором популярности, скажем, интегрального национализма Дмитро Донцова и УПА. Таким образом, ясно, что Украина будет иметь историю. По край- ней мере на уровне начальной и средней школы, а также в таких важнейших общественных институтах, как украинские вооружен- ные силы, постсоветские украинские элиты инициируют создание исторических учебных программ, предназначенных для усиления легитимности основных политических и социальных институтов воз- никающего государства. Но какого сорта должна быть эта история? И какие исторические концепции имеют шансы на успех в ближайшем будущем? Одна возможность заключается в освящении новой интегральной националистической догмы, – нарратив, в основном характерный для диаспоры и описывающий предысторию независимого украинского государства как телеологический триумф эссенциалистской, изна- чально существовавшей украинской нации. Элементы этого нацио- налистического переписывания истории присутствуют по всей Вос- точной и Центральной Европе. Они, как правило, изображают нации региона невинными жертвами других народов в череде героических, но безусловно трагических схваток за национальную независимость. Эти нации чахли в темени иностранной оккупации, пока свет осво- бождения не восстановил их давно угнетаемое достоинство. Один румынский писатель удачно обозначил этот историографический жанр термином “лакримогенезис”.23 С точки зрения истории несостоявшейся украинской государственности, ключевые моменты национального поражения начинаются с захвата Андреем Боголюбским Киева в 1169 22 См. например труды конференции, прошедшей 12-13 мая в Гарвардском уни- верситете “The Military Tradition in Ukrainian History: Its Role in the Construction of Ukraine’s Armed Forces.” 23 Katherine Verdery приписывает эту фразу Florin Toma в своей работе “Nationalism in Romania,” C. 196. О специфической роли военных поражений в национальном сознании, см.: Tony Judt. The Furies of Nationalism // New York Review of Books. 1994. 26 May. 61 Ab Imperio, 1/2000 году и включают в себя российские и польские вторжения, а также безуспешные восстания.24 Эта новая версия имеет роковой потенциал стать столь же догма- тичной, как и та, что она призвана заменить, о чем свидетельствует политика преподавания в высших учебных заведениях. В Советской Украине, так же как и в остальном Советском Союзе, ученики школ, студенты вузов и техникумов должны были прослушать внушительный набор курсов по истории коммунистической партии и “марксистско- ленинской философии”. Специалистов по этим предметам готовили солидные институты и факультеты университетов – так возникла очень политизированная и тенденциозная общественная “наука”. Когда коммунистическая партия потеряла формальную монополию на поли- тическую жизнь, контролировать политическое сознание нации стали организации украинского Народного Фронта. Но к удивлению многих, перемены в общественных науках выразились лишь в том, что все кафе- дры истории КПСС были переименованы в кафедры истории Украины, а кафедры марксизма-ленинизма и диалектического материализма стали “кафедрами философии”. Что более существенно, преподавательский состав остался в основном прежним. Не удивительно, что знакомый догматический подход марксизма-ленинизма и диалектического мате- риализма обрел новое воплощение в националистическом нарративе истории Украины. Вера в одну-единственную верную историю, которая, к тому же, возвышает морально или как-то еще, является прочным на- следием марксистско-ленинских усилий легитимизировать советский режим посредством преподавания и писания истории (в большей сте- пени, чем это было свойственно западноевропейским странам). Некото- рые историки и законодатели общественного мнения придерживаются этой веры в единственно верную историю. В результате переписанная с националистических позиций история Украины имеет много общего с той версией, которую она призвана заместить.25 24 История Польши предлагает много параллелей с этим типом исторического нар- ратива. См. H. Wereszycki. Polish Insurrections as a Controversial Problem in Polish Historiography // Canadian Slavonic Papers. 1967. Vol. IX. Pp. 105-121. 25 Конечно же, язык преподавания был изменен с русского на украинский, но пре- подавательский состав нуждался в более существенным знакомстве с предметом. Здесь опять проявляется ирония периода реформ: переименованные кафедры были вынуждены обратиться к своим бывшим идеологическим противоположностям, некогда практически игнорировавшимся кафедрам истории феодализма (также переименованного в менее вульгарную марксистскую “историю средних веков”), 62 М. фон Хаген, Имеет ли Украина историю? Результатом этого черно-белого обращения могут стать мифологи- зированные версии прошлого, “эссенциалистский”, “первозданный” взгляд на нацию или этнос, которым присуща якобы вечная, неиз- менная, священная соборность (collectivity of identities).26 Вследствие такого прочтения истории все выдающиеся украинцы обязательно превращаются в националистов и сепаратистов. Конечно, традиция сепаратизма является важной и ярко представленной, например, в работах государственника Лыпиньского. Но нельзя забывать, что противоположный полюс украинского политического спектра был федералистским и народническим. Сегодня конфедеративные идеи Драгоманова или игнорируются, или отвергаются как коллаборацио- нистские, либо сам Драгоманов, вопреки его письменному наследию, превращается в украинского сепаратиста. Федералистская, региона- листская и автономистская политическая мысль в целом может стать вероятной жертвой чрезмерного националистического рвения, которое постулирует суверенное национальное государство как телеологиче- ский итог исторического развития. Политическая история Украины начала двадцатого века, с ее широким спектром социалистов, либе- ралов, консерваторов, федералистов, интегральных националистов, бундистов, сионистов и русских националистов, разоблачает такие попытки как редукционизм. Дилеммы интегрирования истории(й) Украины Однако энтузиасты переписывания истории Украины встают перед трудной задачей. Да, Украина будет иметь историю, но попытки вос- становить прошлое, которым можно манипулировать, неизбежно и быстро ведут к столкновению с проблемой современной и историче- ской идентичности Украины. Какого рода украинские идентичности возникают в постсоветский период? Так же, как и в случае с политиче- скими, социальными и экономическими структурами постсоветского ландшафта, много гибридных, переходных или нестабильных (но где специалисты по Киевской Руси и в особенности казацкой гетманщины сем- надцатого и восемнадцатого веков писали свои малотиражные работы для узкой научной аудитории. 26 Эта тенденция не уникальна для Украины; скорее, это общая модель для всех постсоветских стран, включая саму Россию. Например, в российских конкурсах учебников по истории авторы возвышают девятнадцатый век и низводят войну и революцию двадцатого века в нарративе “истории цивилизации”. 63 Ab Imperio, 1/2000 равно привлекательных) форм самоидентификации соревнуются на новых рынках идей.27 Главная задача, стоящая перед историками, заключается в инте- грации этих конкурирующих вариантов прошлого в более или менее согласованный нарратив национальной истории. Как историки почти всех постсоветских государств, реинтегрирующие свое прошлое, украинские исследователи столкнулись с вопросом, который воз- вращает назад, к теме историографической нелегитимности: что такое Украина?28 Кажущиеся очевидными категории этничности и географии мало чем могут помочь. Украинская история раздирается по крайней мере по двум основным направлениям, которые имеют параллели в дискуссиях об украинском гражданстве, характерные и для других постсоветских стран. Должны ли гражданство и история принадлежать исключительно этническим украинцам (как бы их ни определять среди давно уже многонационального населения) или быть открытыми для всех этнических групп на территории современной Украины? Принимая во внимание особенно большое русское населе- ние, но также исторически значимые польскую, еврейскую и немецкую этнические группы, – поликультурный и территориальный нарратив украинской истории, который сохраняет разнообразие и пластичность самоидентификации, представляется более подходящим решением.29 Сходным образом, современные территориальные границы Украины были установлены только в 1954 г. (для Крыма) и в 1939 (1945) гг. для Западной Украины. Как должен историк рассматривать галицийские земли Габсбургской империи, а также украинское население, которое доминировало в Восточной Польше в межвоенный период или в юго- западных губерниях Российской империи?30 Сегодняшняя Украина 27 См.: Verdery. Op. cit. 28 Одни из наиболее полезных размышлений об этих проблемах исходили от по- койного И. Л. Рудницкого. См. особенно его Ukraine between East and West // Das oestliche Mitteleuropa in Geschichte und Gegenwart.Wiesbaden, 1966. S. 163-169; иThe Role of Ukraine in Modern History // Slavic Review. 1963. Vol. 22. No...

pdf

Additional Information

ISSN
2164-9731
Print ISSN
2166-4072
Pages
pp. 51-72
Launched on MUSE
2015-10-07
Open Access
No
Back To Top

This website uses cookies to ensure you get the best experience on our website. Without cookies your experience may not be seamless.