We are unable to display your institutional affiliation without JavaScript turned on.
Browse Book and Journal Content on Project MUSE
OR

Find using OpenURL

Глашатаи Свободы

From: Ab Imperio
2/2013
pp. 9-16 | 10.1353/imp.2013.0041

In lieu of an abstract, here is a brief excerpt of the content:

Когда в 1951 г. в свет вышла статья французского социолога и антрополога Жоржа Баландье "Постколониальная ситуация", впервые публикуемая по-русски в методологической рубрике этого номера AI, движение за освобождение от колониального господства набирало силу, а в метрополиях европейских колониальных империй разворачивались острые политические дискуссии о сущности таких понятий, как "свобода", "демократия" и "прогресс". Среди многочисленных выступлений политиков, философов и ученых того времени статья Баландье занимает особое место: в ней была сформулирована концепция "колониальной ситуации" как "тотальности" − сложной и динамичной иерархической системы экономических, культурных, расовых и политических отношений, разворачивающихся в конкретной исторической обстановке. (Во французской социальной теории середины ХХ в. "тотальность" обозначала структуралистский подход к проблеме: ср. проект "тотальной истории" школы "Анналов".) Баландье менял фокус рассмотрения колониального мира. Вместо прямых оппозиций четких гомогенных групп (племя, нация, этничность) и субъектов (государство-колонизатор, покоренное племя или народ) он выделял менее привычные внутренне гетерогенные субъекты доминирования (колонизатор) и подчинения (колонизированный): локальные и городские сообщества, подгруппы внутри имперской аристократии или администрации и местных коммерческих элит и пр. Вместо "столкновения культур" (a la Бронислав Малиновский) Баландье предлагал анализировать типы взаимодействия этих групп и выстраивания между ними властных отношений и иерархий в определенном историческом контексте. Таким образом, Баландье создал сложную аналитическую модель "колониальной ситуации", которая, как полвека спустя отмечал Фредерик Купер, не была до конца понята и прочитана его современниками. Как пишет Купер,

Баландье мог одержать слишком легкую аналитическую победу: в тот момент, когда ситуация признавалась колониальной, она становилась чем-то узнаваемым, классифицируемым и - не в самой отдаленной перспективе - преодолеваемым. …На пике деколонизационных боев, особенно во время Алжирской войны, интеллектуалы были весьма расположены рассматривать колониализм как серьезное препятствие, которое можно и нужно убрать. Их воодушевлял сам процесс и последствия уничтожения колониализма, а не феномен колониализма, который стоял на пути как препятствие. Многие исследователи считали, что все, что им требуется знать о колониализме, ограничивается связанными с ним ужасами, и одного текста Франца Фанона было достаточно, чтобы дать о них представление. К 1960-м годам историки также начали отворачиваться от колониальной истории, поскольку слишком интенсивное, пусть даже критическое, ее изучение утверждало старый миф о том, что настоящая история была историей белых людей в Африке. Новые нации требовали новой истории, и ее следовало искать либо в доколониальном, либо в антиколониальном прошлом. Собственно колониальная история казалась слишком самоочевидной.

Отчасти это объясняет коллизию, которую описывает и против которой выступает следующий автор методологической рубрики номера, французский философ и историк Жан-Франсуа Баярт: постколониальная теория, мощно заявившая о себе в 1980−1990-е гг. в Америке и Европе благодаря трудам интеллектуалов из бывших колониальных стран, как бы заново открыла исследовательское поле "колониальной ситуации". Наиболее влиятельные постколониальные теоретики отталкивались от актуальных для них вопросов и выстраивали собственные интеллектуальные генеалогии. Идеи Баландье и других французских (и не только) интеллектуалов, о которых пишет Баярт, в этом контексте оказались "сняты" и редуцированы до уровня бинарной оппозиции, противопоставившей научные и политические дискурсы "колонизатора" ("Запада", "Европы") дискурсам и практикам колонизированных. Баярт настаивает на том, что собственно французская традиция, вытесненная этой новой волной исследований, возникла раньше и независимо от нее, имела иные эпистемологические основания и собственный освободительный потенциал и заслуживает переоценки и признания, а не политически мотивированного игнорирования. По сути, Баярт описывает генезис критики империи и колониализма в логике концепции "имперских революций" Джереми Эделмана: к появлению постколониальной критики привела модернизация социального мышления и воображения в имперских обществах. Его оппоненты настаивают на принципиальной несовместимости антиколониальной политики и теории с интеллектуальной средой общества метрополии.

Третья статья рубрики переносит дилемму Баярта в российский контекст, но не с целью установить приоритет российской постколониальной мысли, а ровно наоборот - релятивизировать сам вопрос о первенстве и о том, кто в империи "имеет право" на антиколониальную риторику и на статус колонизированного. Речь идет о необходимости деконструкции содержания "свободы" как безусловной цели "постколониального" освобождения от политического и эпистемологического доминирования. Эта цель на практике часто не самодостаточна, она вписана в национальные или новые имперские проекты и заслоняется притязаниями тех или иных групп на доминантную роль (на основании угнетения в прошлом или обслуживания процесса освобождения в настоящем). Авторы статьи - редакторы AI И. Герасимов, С. Глебов и М. Могильнер − подвергают концепцию "колониальной ситуации" (а также постколониальную риторику, которая во многом срослась с постколониальным аналитическим аппаратом) и постколониальую "свободу" и субъектность такому же критическому анализу, которому давно принято подвергать прочие интеллектуальные конструкты (такие как "нация", "модернизация" и т.п). Обращаясь к ранним, даже по сравнению с французской генеалогией Баярта, примерам постколониального мышления в российском имперском и советском прошлом, а также к постсоветской постколониальности, Герасимов, Глебов и Могильнер стремятся показать, что колониальная ситуация может быть осознана как актуальная эпистемологическая проблема независимо от наличия реального колониального опыта или реальной фигуры колонизированного, а постколониальная риторика может нести в себе консервативный и реакционный потенциал. Авторы считают, что взаимодействие постколониального и "постимперского" подходов и критический синтез концепций "колониальной" и "имперской" ситуаций позволят объяснить множественность постколониальных интеллектуальных традиций и постколониальных ситуаций. Тем самым удается осмыслить сложную динамику градиентов свободы и несвободы, национализма и над- или вненациональной солидарности как в имперском прошлом, так и в постимперском настоящем разных обществ.

Элементы этого подхода так или иначе присутствуют в статьях номера. Джулия Фейн открывает историческую рубрику cтатьей, где реконструирована структурно колониальная ситуация, которая, тем не менее, не описывается в однозначных категориях доминирования и подчинения, а предполагает, по крайней мере, последовательное применение сложной и динамичной модели Баландье. Еще лучше реконструированную Фейн историю читинского музея − буддийского дацана, предназначавшегося для экспонирования буддийских коллекций Российского географического общества, описывает концепция "имперской ситуации". Она предполагает сосуществование разных режимов доминирования и несопоставимых принципов организации групп и статусных иерархий с неравным "обменным курсом". Не случайно Фейн рассматривает историю музея как ключ к пониманию имперского порядка. Буряты-буддисты в этой истории выступали как объекты колониальных проекций и патронирования "официальной" имперской метрополии, с одной стороны, и революционно настроенной интеллигенции, в том числе ссыльных, - с другой. В то же время они сами интерпретировали музейную экспозицию в диалоге с разными государственными и общественными агентами, выступая для них и как религиозная группа, и как представители "национальной интеллигенции", и даже как авторитет, определяющий суть декорированного здания (то как музей, то как действующий буддийский храм). Фейн анализирует дискуссии вокруг музея, в которых участвовали прогрессивная пресса, политические ссыльные, буддийские ламы, имперские администраторы, выстраивая сложные и многосубъектные схемы доминирования и подчинения. Ни одна сторона не обладала ни абсолютной властью, ни абсолютной свободой интерпретации. Пределы в данном случае устанавливались конкретной имперской ситуацией, реконструированной в статье.

В этом смысле подход Фейн перекликается с подходом Морица Дойчмана, автора статьи о кавказских революционерах в иранском конституционном движении начала ХХ в. Он выявляет различия в тактике и понимании антиколониальной борьбы у кавказских и иранских революционеров, политическая культура которых формировалась в разных имперских контекстах. Антиколониальная борьба прочитывается Дойчманом не как универсальная оппозиция имперскому доминированию, ведущая к освобождению, но как тип политики, сформированный в рамках политической культуры конкретной империи, как проявление и продолжение "имперской ситуации" (и "имперской революции" Эделмана).

Еще один автор исторической рубрики, Артемий Калиновский, обращается к советскому опыту доминирования, подчинения и борьбы за "свободу", рассматривая, как среднеазиатские советские республики повышали свой статус, играя на желании послесталинского СССР усилить политическое влияние в Третьем мире. Реконструируя стремление среднеазиатских элит закрепить за собой роль посредников и проводников альтернативной советской модерности в бывшие колониальные страны, Калиновский отказывается от использования однозначных категорий гегемонии и подчинения и свободы и несвободы. Он делает парадоксальный вывод о том, что волна деколонизации, поднявшаяся за пределами СССР, оказала влияние на процессы "деколонизации" советских среднеазиатских республик.

Историческую рубрику завершает статья Натальи Черняевой, посвященная конструированию образцового материнства в послесталинский период - с 1954 по 1970 г. В отличие от Калиновского, она обращается к тому вектору модерного развития, который не столько противопоставлял, сколько связывал Первый и Второй мир. В 1960−1970-е гг. процессы становления "детоцентричной" модели семьи и "интенсивного материнства" и связанные с ними рост потребительской культуры и расширение сферы частной жизни шли, пусть и в разных формах и масштабах, и в СССР, и на Западе. В качестве свидетельства этого параллелизма Черняева ссылается на исключительную популярность и востребованность в СССР книги "Ребенок и уход за ним" американского доктора Бенджамина Спока, на чьих теориях в США выросло поколение так называемых бэби-бумеров. От аналогичных советских книг Спока, как отмечает Черняева, отличала диалогичная модель разговора, отсутствие ссылок на авторитет государственной медицины и науки как высшего эксперта и предоставление свободы решений матери. На фоне более либеральных и потребительски ориентированных (по сравнению с предшествующим сталинским периодом) советских дискурсов и практик ухода за детьми, книга Спока выглядит, как волшебное зеркало, в котором отражаются не радикально непохожие образы, но градиенты различий в понимании и опыте потребления, свободы, частной сферы и проч.

Начатый Черняевой разговор продолжает на материале советской модернистской музыки автор рубрики "Новейшие мифологии" Борис Бельге. Он отвергает жесткую дихотомию "свободы/несвободы" в описании Первого и Второго миров, соответствующую идеологии холодной войны, но не учитывающую возросший в этот период взаимный интерес между СССР и странами Запада и информационный обмен между ними, особенно в сфере культуры. Обращаясь к феномену "московской тройки" (Альфред Шнитке, Эдисон Денисов и София Губайдулина), Бельге пытается реконструировать внеидеологическое содержание понятия "свобода", воплотившееся в их творчестве, социальном и профессиональном быте, и обусловленность этой "свободы" социальными и профессиональными связями разного уровня.

Такое относительное и исторически и социально обусловленное понимание свободы разделяет Неринга Клумбите в рубрике "Социология, антропология, политология". В статье, рассматривающей современную память о периоде борьбы Литвы за выход из состава СССР в связи с представлениями о свободе и "истинной литовскости", Клумбите показывает, что антиколониальная мобилизация распалась на множество версий памяти, связанных не с самим моментом антиколониального восстания, а с советским прошлым и постсоветским настоящим опрошенных индивидуумов и групп. При этом, как считает автор, сомнения ее респондентов в реальности достигнутого "освобождения" не означают отказа от идеалов "свободы" и национального государства. Вместо дихотомии свободы/несвободы, колониального и постколониального состояний автор предлагает модель разговора (или общественных переговоров) о путях социальной и политической трансформации, о свободе, национальной солидарности и инклюзивном гражданстве.

Аналогичную переговорную модель исторического нарратива постсоветской России − модель "лоскутного одеяла", совмещающую разные взгляды на исторический процесс, развивает в статье в историографической рубрике Иван Курилла. Постсоветскую (постимперскую) фрагментацию исторического нарратива он рассматривает как проявление общего процесса фрагментации модерного исторического сознания, однако указывает на высокую степень политизации исторического поля в России. Наиболее активную роль в этом поле играет "история политиков", маргинализируя как разные версии памяти, так и "историю историков". Выход из этой ситуации Курилла видит в том, чтобы профессиональное сообщество историков взяло на себя роль посредников между "историей политиков" и сообществами памяти и создавало "лоскутное одеяло" исторического знания на основе свободы выбора перспективы рассмотрения прошлого и настоящего.

Так или иначе все авторы номера подходят к вопросу о свободе и ее интерпретаторах через проблему доминирования - политического, культурного, дискурсивного − и борьбы с ним. Однако фокусирование на проблеме исторической субъектности в имперском контексте приводит к размыванию жестких бинарных оппозиций и все еще влиятельного социологического "эссенциализма группности". Каждый из авторов по-своему пытается преодолеть манихейскую версию антиколониальной риторики и прийти к анализу неравномерной и многосубъектной cистемы отношений. Их интересуют ситуации взаимообусловленности и взаимовлияний, доминирования и сопротивления в рамках общей политической культуры, а также коммуникация поверх культурных и социальных границ и институтов. Реконструированная таким образом "имперская ситуация" действительно позволяет преодолеть структурные ограничения современной постколониальной теории, о которых писал, в частности, уже упоминавшийся Фредерик Купер:

Даже самые захватывающие тексты, такие как короткое элегантное эссе Хоми Бабы о мимикрии, оставляет непоколебленными две фигуры - колонизатора и колонизированного, взаимодействующих между собой независимо от всего, кроме их взаимных отношений.

Видимо, там, где выбор модели "имперской ситуации" не был результатом осознанной теоретической рефлексии, более нюансированному подходу авторов способствовала сама специфика российского и советского имперского/колониального/постколониального контекста, в котором разворачивались интересующие авторов номера сюжеты. Но Российская империя в данном случае - действительно, не более чем контекст. Как свидетельствует статья Неринги Клумбите, "имперская ситуация" обнаруживает себя не только в империи, но и в активно национализирующемся государстве (Литва), а постколониальная теория возникает там, где не было колониализма (см. статьи методологической рубрики). Мы надеемся, что этот тезис получит свое развитие в следующих номерах тематического года "Свобода и империя".

И. Герасимов  

Ph.D. in History, к.и.н., ответственный редактор журнала Ab Imperio, Казань, Россия. office@abimperio.net

С. Глебов  

Сергей Глебов, профессор, Смит Колледж и Амхерст Колледж; редак­тор журнала Ab Imperio, Амхерст, Массачусетс, США. sglebov@smith.edu

A. Каплуновский  

Артемий Калиновский, Ph.D., доцент, кафедра восточноев­ропейских исследований, Университет Амстердама, Нидерланды. a.m.kalinovsky@uva.nl

M. Могильнер  

Марина Могильнер, редактор журнала Ab Imperio; профессор рос­сийской и восточноевропейской интеллектуальной истории (именная профессура Эдварда и Марианны Таден), Университет Иллинойса в Чикаго, Иллинойс, США. marina@abimperio.net

Footnotes

1. Frederic Cooper. The Rise, Fall, and Rise of Colonial Studies, 1951−2001 // Colonialism in Question. Theory, Knowledge, History. Berkeley, London, Los Angeles, 2005. Pp. 33, 34.

2. Jeremy Adelman. An Age of Imperial Revolutions // American Historical Review. 2008. Vol. 113. No. 2. Pp. 319-340. Русский перевод: Джереми Эделман. Век имперских революций // Ab Imperio. 2008. № 1. С. 35-74.

3. Cooper. The Rise, Fall, and Rise of Colonial Studies. P. 47.

Copyright © 2013 Ab Imperio and its author
Project MUSE® - View Citation
И. Герасимов. and С. Глебов. and A. Каплуновский. and M. Могильнер. and A. Семенов. "Глашатаи Свободы." Ab Imperio 2013.2 (2013): 9-16. Project MUSE. Web. 2 Sep. 2013. <http://muse.jhu.edu/>.
Герасимов & Глебов & Каплуновский, A. & Могильнер, M. & Семенов, A.(2013). Глашатаи Свободы. Ab Imperio 2013(2), 9-16. Ab Imperio. Retrieved September 2, 2013, from Project MUSE database.
И. Герасимов and С. Глебов and A. Каплуновский and M. Могильнер et. al. "Глашатаи Свободы." Ab Imperio 2013, no. 2 (2013): 9-16. http://muse.jhu.edu/ (accessed September 2, 2013).
TY - JOUR
T1 - Глашатаи Свободы
A1 - И. Герасимов
A1 - С. Глебов
A1 - A. Каплуновский
A1 - M. Могильнер
A1 - A. Семенов
JF - Ab Imperio
VL - 2013
IS - 2
SP - 9
EP - 16
PY - 2013
PB - Ab Imperio
SN - 2164-9731
UR - http://muse.jhu.edu/journals/ab_imperio/v2013/2013.2.article.html
N1 - 2/2013
ER -

...



You must be logged in through an institution that subscribes to this journal or book to access the full text.

Shibboleth

Shibboleth authentication is only available to registered institutions.

Project MUSE

For subscribing associations only.